Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  Акценты


26.07.2010   «Демократия» удавов и кроликов

Поначалу мне показалась несколько чрезмерной настойчивость, как сказал сам Сергей — «в пятнадцатый раз», с которой он возвращался к истории с письмом проф. Валдманиса*. Позже, однако, прослушивая запись нашего разговора, я подумала, что то письмо на самом деле отлично иллюстрирует атмосферу, в которой мы живем. Все — и простые смертные, и предприниматели, и политики, и люди науки. Об этом, в частности, и шел разговор.

 

— Сергей, можно ли говорить о политической культуре Латвии? Или вернее было бы — о политическом бескультурье?

— Под культурой мы обычно подразумеваем нечто высокое и красивое. На самом деле культура — это вид организации жизни, то, что не описывается законами, но само собой разумеется. Скажем, у французов принято здороваться в лифте с незнакомым человеком, у нас — не принято. Нигде это не записано, но, приезжая во Францию, мы научаемся этому. Такого рода ничем не объяснимые вещи тоже включаются в понятие культуры. Поэтому анализируя, скажем, работу латвийского парламента и французского, нужно переключать в мозгах эти разные культурные коды.

— Но в той же Англии политики нередко — потомственные профессионалы, и готовят их к этой сфере деятельности чуть ли не с колыбели.

— Дело в другом: там люди вращаются в определенной среде, и она, эта среда, дурному не учит. Отличный пример — принц Чарлз, которого наша девушка отхлестала гвоздиками. Представьте, как бы среагировал на случившееся наш человек. А принц сдержался. Вот такое поведение воспитывается из поколения в поколение, и в стрессовых ситуациях особенно хорошо видно, кто что из себя представляет. Вообще же культура — не оценочное понятие, культура — то, что между строк. Это как езда на велосипеде: я свободно держусь в седле, но объяснить другому, как мне это удается, не могу. Я просто автоматически делаю все правильно. Так и в политике: мы ведем себя в ней так, как привыкли.

— Если, как вы сказали, культура — категория безоценочная, то и поступки людей не подлежат оценке?

— У нас распространено неумение или нежелание понимать друг друга, недоверие друг к другу. При желании можно было бы найти историческое обоснование, почему так сложилось, но мы порой делаем вещи, непонятные для другого, и потом удивляемся, почему происходит то, что происходит. Классический пример — глубинное недопонимание, существующее между русскими и латышами. Скажем, если русский ругается, то он, скорее всего, просто выводит из себя эмоции и таким образом разряжается. Для латыша же повышение тона уже означает проявление агрессии, знак опасности. Русский может спустить пар и после этого приступить к нормальному разговору. У латышей такое не принято, и обиды остаются внутри, накапливаются. На международных мероприятиях наших политиков не увидишь с блокнотом — ничего не записывают, вопросов не задают. А потом начинается: «Они нас не понимают».

 

Когда на кону место в структуре

 

— Вы как–то написали, что не считаете Латвию двухобщинным государством…

— В разговорах с западными коллегами мне постоянно приходится повторять — у нас все по–другому. Вчера, кстати, я разговаривал с французской журналисткой, она собралась к нам, будучи уверенной, что Латвия — двухобщинное государство, и, соответственно, приложила к нам французскую модель: национальные меньшинства живут в пригородах, режут–жарят на костре, там национальный колорит и т. п. И попросила сказать, где все это можно увидеть, чтобы снять для ТВ… Думаю, нам надо искать новую теоретическую модель, которая бы описала социальное устройство нашей страны.

— Различия между латышами и русскими определяются прежде всего языком?

— Нет, это не вопрос языка. Языковая проблема — это все конструкты, придумки. Лингвисты уже в 90–х годах они заметили, что у латышской молодежи латышский язык перестал быть составной частью идентичности. Теперь другие вызовы. Когда я еду в троллейбусе, я не могу определить по языку, кто эти ребята, едущие вместе со мной. Между собой они общаются на безупречном латышском, по мобильному разговаривают на отличном русском языке. Или студенты в университете Страдиня — тоже не определишь, кто есть кто. По профессиональному опыту я не могу делать обобщений, что латыши, они такие, а русские — другие.

— Когда приключилась эта история с вызовом в полицию, как на нее среагировали ваши коллеги?

— Я получил письма поддержки от моих коллег из–за границы и ни слова поддержки ни от министерства образования, ни от Академии наук. Я подумал тогда: а почему? А потому, что я не включен ни в одну из структур. У меня нет друзей в партии. Я не Далдерис**, я не занимаю поста, который важен для каких–то еще людей и которые нападение на меня восприняли бы как нападение на себя. То есть не пристало вроде бы профессору писать доносы, и свобода академической мысли таким корявым образом поставлена под удар, но никто за эти безусловные ценности не выступил. Почему? Потому что в таком случае на кону оказалось бы место в структуре. Плюс, конечно, традиционное взаимное недоверие.

 

По каким правилам играем

 

— Сергей, а что такое, на ваш взгляд, интеграция, которой у нас так, якобы, озабочены правящие?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю…

— Мой коллега как–то заметил: у нас есть автобус 22А для латышей и автобус 22Б для русских? Нет. Значит, есть интеграция. У нас есть, как в Париже, сугубо этнические пригороды? Нет. Значит, есть интеграция. Мы действительно изначально не понимаем, о чем мы говорим. Является ли знание государственного языка, латышской культуры гарантией интегрированности? Мой пример с Валдманисом доказал, что нет. Я свободно говорю по–латышски, пять раз, чтобы понять дух и традиции латышского народа, перечитал в оригинале поэму «Лачплесис», чего и всем настоятельно советую. Но все равно я — чужой.

— Может быть, интеграция в местном понимании и исполнении — это всего–навсего узаконенное требование играть по установленным кем–то правилам?

— Но и в таком случае правила игры должны быть прозрачными, универсальными и обязательными для всех.

— Что значит — универсальными? Приведите пример.

— За примером далеко ходить не нужно. Например, особенности структуры органов управления Англии или Америки. В частности, соблюдение принципа ротации. У нас что в политике, что в бизнесе принято засиживаться на одном рабочем месте чуть ли не до самой смерти. Это считается разумным и правильным. Но когда человека по нескольку раз избирают на один и тот же пост, он создает систему личных взаимоотношений, привязанностей. Кто «допущен к телу», у того и прав больше. В сущности, у нас этот принцип — система удавов и кроликов, кроликов, застывших перед удавом–начальником, распространяется на все сферы жизни, начиная с бизнеса и кончая политикой.

— И что же делать с этой системой?

— Я думаю, нужно кардинально менять структуру управления, как это в Грузии сделали с полицией: всех уволили, набрали меньше людей по профессиональным признакам и посадили в прозрачные кабинеты. Второе — прививать навыки прагматизма. В июле на Празднике песни и танца детей в 30–градусную жару погнали танцевать на стадионе. Потом все дружно оправдывались: нет такого нормативного акта, который требовал бы от организаторов продумать риски для детского здоровья. Надо добиваться того, чтобы люди думали о главной цели своей деятельности и сами принимали обоснованные решения.

 

Партия как биржа труда

 

— Вы не считаете, что вся структура нашего государства построена на основе партийной принадлежности?

— Ну это уже Крейтусе***, ее теория: у нас политические партии, утверждает она, — это биржа труда. Одно министерство принадлежит, скажем, Народной партии, и народники «пилят деньги», другое — другой партии, и обе пытаются не вмешиваться в дела друг друга, работой обеспечивают своих. Как–то раз в министерстве, контролируемом одной партией, министром поставили человека другой партии. Госпожа министр имела неосторожность сделать замечание своему подчиненному, но тот, оказалось, из «главной партии», и министру быстро дали понять — если, дескать, здесь падет наш человек, то ваш будет убран в другом месте.

— Так во всем мире? Или это наша «национальная особенность»?

— В западных демократиях существует принцип маятника и преемственности. Сначала у власти одни, потом — другие. А что носят на лацканах пиджаков наши депутаты? Эмблему своей партии. Они работают не на страну, а на партию. Поэтому нет политики преемственности, когда следующий состав Сейма и правительства продолжает и развивает дело, начатое предшественниками.

— Опять же вопрос — как перестроить саму систему?

— Думаю, первое, что необходимо, — это говорить и говорить, называя вещи своими именами. Не для того, чтобы ругать все и всех, а чтобы научить, как учат водить машину: ты руки держи на руле вот так, а не так. Надо бы описать в принципе, расписать первые шаги, вторые, третьи. Но над этим надо РАБОТАТЬ. Вторая составляющая — поведение заинтересованных сторон. Больницу сначала отремонтируют за счет бюджета, а потом мы узнаем, что опять коррупция. И тут вина не прессы, не журналиста, что–де не добрался он, рискуя жизнью, до сейфа, не выкрал нужный документ. Конкуренты должны были опротестовать, сформулировать аргументы.

 

«Незаметная» интеллигенция

 

— Вы упомянули журналистов… Джульетто Кьеза, итальянский журналист и политолог, много повидавший на своем веку, познакомившись с нашими реалиями, был поражен: он нигде не встречал такой, как в Латвии, откровенной, неприкрытой и очевидно хорошо оплаченной, хоть и не официально, рекламы кандидатов, баллотировавшихся в Европарламент и местные муниципалитеты. Как, вы считаете, пресса должна бы вести себя в период предвыборной кампании?

— Это опять–таки вопрос о структуре самого общества. Позицию формулирует не газета как таковая, она формулируется в некоей группе интересов. Журналист не придумывает концептуальную систему, не он решает, что сначала строить, концертный зал или библиотеку. Не мы с вами придумаем приоритеты и укажем бизнесмену, что ему производить.

— Иными словами, оставь надежду всяк газету в руках держащий — правды не было и нет?

— Неверно. В прессе могут быть представлены мнения разных сторон, и дело журналиста собрать все мыслимые аргументы, чтобы дать возможность их обсудить. В противном случае роль прессы сомнительна.

— А как насчет свободной прессы?

— Свободной прессы нет по определению. Это процесс, если хотите, ежедневной борьбы. Демократия не значит, что у всех людей кристально чистые побуждения, поэтому нужна система сдержек и противовесов. В том числе в виде СМИ.

— Которые, по определению, насквозь ангажированы?.. К тому же русская пресса пишет одно, латышская — другое, и два этих информационных пространства, как считается, практически не пересекаются.

— У нас не два, а 5–6 информационных пространств. Старая «Диена» и «Латвияс авизе» дают две разные картины мира. Хотя за время независимости произошел один существенный концептуальный сдвиг: перед выборами 1993 года «Латвияс цельш» фактически инициировал, очевидно, переоценив национальную настроенность избирателей, поворот в сторону национализма. «Диена», в ту пору крупнейшая латышская газета, была приватизирована, новый редактор Элерте**** поменяла штат сотрудников, и с декабря 1992–го вместо вдумчивого и вечно сомневающегося, как русский интеллигент, старого стиля, новая редакция перешла на «большевистский» — «мы знаем, как наш новый мир построить». Антирусский аргумент был его составляющей.

— Русские издания ответили тем же, с «большевистским задором».

— Сила действия равна силе противодействия. В латышском дискурсе местные русские — это проблема, которую надо решать, прививая русским навыки демократии и основы «европейскости». Этот дискурс формулирует почвенническая интеллигенция, которая преувеличивает значение сарафана и балалайки и сама не понимает принципов универсальности норм, всеобщности прав, не признает правил открытого аргументированного диалога. Западническая, прагматичная интеллигенция по непонятным мне причинам остается незаметной. В частных беседах — сколько угодно, открываю газету — подобные мнения в меньшинстве.

— Ваш прогноз — кто победит на выборах?

— А понятия не имею. Но, по–моему, это не имеет большого значения, потому что у этой социальной системы есть структурные изъяны, а в партийных программах я не вижу, что они осознаются, а это значит, что нет предложений по последовательному усовершенствованию системы. Если бы я писал пьесу для театра на этом материале, то бунт стал бы в ней действующим лицом.

— Вы не думаете, что и в этот раз «все обойдется»? В точности по Пушкину: «Народ безмолвствует»…

— Но в истории Латвии уже не раз были резкие повороты. Разыгрывать бесконечно этническую карту — это и опасно и непродуктивно… Кажется, я опять напрашиваюсь на визит в полицию… (смеется).

 

 

Из досье

Сергей Александрович КРУК. В прошлом журналист, работал, в частности, на радио. Автор научных, исследовательских и публицистических статей в местной и зарубежной прессе. Ныне ассоциированный профессор Рижского университета им. П. Страдиня. Специалист в области коммуникаций и политической культуры. Докторскую степень получил в Сорбонне.

 

 

* Речь идет о письме, в сущности — доносе в полицию безопасности, профессора Яниса Валдманиса на Сергея Крука. В письме Валдманис обвинил Крука в разжигании межнациональной розни и в призывах к уничтожению латышской культуры и национального наследия. К чести полиции, она не увидела в высказываниях Сергея Крука криминала и отметила, что утверждения Валдманиса основаны на фразах, вырванных из контекста. Подробнее об этом читайте в 22 номере Ракурса за этот год.

** Интс Далдерис, нынешний министр культуры. Когда «народники» покинули правящую коалицию, Далдерис ничтоже сумняшеся покинул «родную» Народную партию.

*** Илга Крейтусе, латышский политолог, известная своими неортодоксальными и часто остроумными комментариями по разным поводам.

**** Сармите Элерте, в прошлом главный редактор газеты «Диена». Ныне с головой ушла в политику. На предстоящих выборах баллотируется в Сейм от «Гражданского союза».

Комментарии


Символов осталось: