Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  Дом культуры


07.04.2005   «Чистое включение» Сергея Юрского

Народному артисту России Сергею Юрскому исполнилось 70. Сергей Юрьевич - самый «литературоцентричный» театральный деятель нашей эпохи, пишет «Литературная газета». С литературой он, по его собственному признанию, «связан двумя концами: это чистое включение, как вилка двумя концами входит в розетку». Предлагаем фрагменты из интервью с Юрским Александра Кондрашова, опубликованные в ЛГ.

– У меня все началось с любви к пьесам. Я с детства любил читать пьесы и даже разыгрывать их для самого себя, устроив дома примитивнейший такой макет. Ну, конечно, я параллельно ходил в театр. Отец был руководителем цирка, но водил меня по театрам. Я помню свои первые впечатления, когда мне было лет семь, то волнение, которое возникает при открытии занавеса, когда люди вступают в какие-то отношения как бы тебя не видя, а ты их видишь, потрясало меня. Я могу гордиться тем, что я потомственный актер и циркач потомственный.

– А почему тогда литература?

– Как актер, я, надеюсь, поработал немало. Просто однажды почувствовал, что могу что-то изложить таким составом слов и так, как другой за меня не сделает...

– Что наиболее существенно повлияло на ваши литературные вкусы?

– Очень многое я унаследовал. Отец был человеком литературно образованным и разносторонним. Хотя наряду с замечательными книгами я увлекался и весьма не замечательными. Это было разное чтение.

– Нынешние времена как раз утверждают концепцию подобного «разного чтения».

– Я сегодня был в книжном и поразился: какие возможности читать, но в то же время как странно все это выглядит. «Собака Баскервилей» – весь текст по-английски и по-русски. Можно учить английский. Дальше такой же Диккенс, Уайльд… Ромен Гари, я вас удивлю, – две полки! Французского автора!

– Значит, покупают.

– Я в этом не уверен. Этот поток не может не захлебнуться. Выбор стал непозволительно широким, в нем совершенно невозможно сориентироваться.

– Это рынок…

– Молиться надо не на рынок, а Богу. Мы говорим: «Рынок все определит». Ничего подобного. Он подавится собственным изобилием. Помидоров завезли уж слишком много, часть замаринуют, а часть все-таки сгниет. Всего не съешь. Но, с другой стороны, дело не в том, что слишком много, а в том, что историческое сознание растеряно. Я помню свое давнее потрясение от книжного магазина в Японии. Три этажа, каждый – с километр: там есть вообще все… Но потом я выхожу и вижу то, к чему это привело. Напротив тоже магазин – уже четырехэтажный, и оттуда тоже несут какую-то бумажную продукцию. Молодежь что-то активно покупает. Не могу понять, кассеты, что ли? Нет. Так что же?..

– Комиксы?!

– Да! Четыре этажа…Сегодня почти доминирует точка зрения, что советской литературы не было, а была литература неподцензурная, впоследствии диссидентская, только она – литература. Ну еще литература эмигрантская. На этих двух ножках хотят поставить табурет. А он на двух ножках не устоит. Третья ножка, а она, надо сказать, очень прочная, это то, что называлось советской литературой, в которой, как и во всякой литературе, было достаточное количество среднего или шлакового, но были вещи, которые образовывали меня, мое поколение, думаю, и вас тоже.

– А теперь? «Только вот поэтов, к сожаленью, нету, впрочем, может, это и не нужно?»

– Замечательные слова Маяковского, но поэты есть! И хорошие! И сколько! Живут, умирают в тоске, непонимании… Покончил с собой очень хороший екатеринбургский поэт по фамилии Рыжий. Недавно умер Борис Викторов, мрачный поэт, но это – выдающееся явление. Есть блистательный Тимур Кибиров. И есть Ольга Седакова, и есть Елена Шварц. Они могут нравиться или не нравиться, но следует признать сам факт наличия поэзии, прозы. Сергей Игнатов опубликовал повесть «Муха», это классная литература.

– А по телевизору все время исключительно Виктор Ерофеев и Татьяна Толстая…

– Ребята захватили свой кусок, они находятся в поле зрения всей страны. Но я не поверю, что они могут много писать, потому что они не сходят с экрана телевизора. Когда писать-то? Впрочем, сегодня научились писать много. Каждый пишет – спасу нет, – когда все деревья скоро изведут на бумагу, все слова втиснут в произведения, однако читателей при этом не будет. Что делать? Я полагаю, общество в целях гигиены должно вернуть себе – не цензуру, нет, а редактуру. Исчезнувшую вещь. Редакторы превратились фактически в переносчиков готовых дискет в типографию. Определяет сам автор, если сам платит. Его спрашивают: орфографию править? Он говорит: не надо. Ну хорошо, стоить будет столько-то, несите дискету. Вот и книжка. Другой вариант: человек имеет имя. И это имя худо-бедно, но продастся. Издатель говорит: это пойдет, дискету давайте. Несем дискету, а потом идем на презентацию… Вернуть редактуру! Ведь что она такое? Сегодняшний вкус общества. Планка.

– Может быть, нужно какое-то общественное жюри, состоящее из людей, которых не обязательно любят, но уважают?

– Я не очень люблю, да, пожалуй, совсем не люблю Дмитрия Галковского, но одна мысль его понравилась. О том, что коренное наше отличие от народов Востока – неуважение к старшим. Старик где-то в горах всегда имеет шанс, что молодой человек, идущий ему навстречу, либо шапку снимет, либо поклонится, а в России пнут. Следующее поколение старается как можно скорее дать предшествующему пинок под зад – освобождайте место!

Мы катимся вниз. Когда я говорю о неуважении к старикам, - а я сам теперь уже старик, – я говорю не про то, что меня не уважают, а про то, что я не уважал. Я ведь играл со знаменитейшими старыми актерами. И помню, как чувствовал: это уже ушедшее, а мы – новые, мы знаем, что делаем, мы имеем успех… А теперь через много лет я понял, почему я все же сохранился. Потому, что я не совсем их не уважал. Что-то я запомнил, что-то я перенял, в чем-то я опомнился. Опомнился! Моя встреча с Николаем Константиновичем Симоновым была невероятно важной. Я знавал и Грановскую, и с Полицеймако играл, и с Пляттом работал, и с Раневской, и столь мало от них взял… Но, опомнившись, понял: то, что я зацепил, это и есть мое богатство. И когда я говорю, что стариков не уважают, я не прошу «меня уважьте», а это я каюсь.

– А каким же образом нам всем сегодня опомниться, Сергей Юрьевич?– Надо внушить людям, что, кроме слова «свобода», есть слово «культура». Формулировок много, я принял одну, которая для меня важнейшая: культура есть самоограничение. Дикарь все может себе позволить, окультуренный – не все. Есть еще более высокая вещь – вера. Религия говорит: это твое, а это – ни в коем случае. Это можно, но не сейчас, а этого нельзя никогда. Если все это отвергнуть, то останется одна свобода. Но без религии и без культуры – свобода варварская. Это, по-моему, абсолютная формула.

Комментарии


Символов осталось: