Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  События


31.03.2005   Вовка – сын полка

 



Озабоченные историки могут сколь угодно переписывать историю в свою пользу, но память – вещь упрямая, ее не вымарать, как строки в учебниках, не вырезать, как кадры хроники. Она живет вместе с теми, кто был очевидцем и участником той страшной войны.

Наша сегодняшняя встреча с одним из них – Владимиром Владимировичем ТАРНОВСКИМ.

 

... На войну Вовка попал совсем мальчишкой, таких как он, называли сын полка. Детская память самая цепкая, только хранить мальчишке пришлось не радостные минуты, а горькие, страшные картинки. 

 

Малой кровью, могучим ударом?

 

Родился Володя Тарновский на Украине в городе Славянске. Это в Донбассе. Заводов много, промышленность была богатой, а вокруг города – красивейшие места, озерные. Жил он с мамой, отчимом, которые работали на заводе «Красный химик», и младшим братишкой. Жили небогато, но дружно. 20 июня Володе исполнилось 11 лет. А через два дня началась война.

–  Нам, пацанам, страшно не было. Мы же как были воспитаны? Как в песне: «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом», – вспоминает Владимир Владимирович. – Страшно стало потом, когда в октябре немцы в город вошли.

Из Славянска эвакуировали все, что успели, – промышленное оборудование, зерно. Что не успели вывезти, взрывали, зерно раздавали людям, жгли.

Отчим ушел на фронт, а мама Володи от эвакуации отказалась: побоялась молодая женщина с двумя детьми срываться с насиженных мест, уезжать неизвестно куда, да никто и не рассчитывал, что война затянется на долгих четыре года. Они остались в городе.

– Я с пацанами зерно с элеватора таскал – на всякий случай. В очередной раз пришли за зерном, и вдруг – немцы! Они шли молча, с автоматами наперевес, сбоку болтались противогазы. Боялись химической атаки, наверное, еще с Первой мировой. Нам, конечно, любопытно было. Тогда я, наверное, испугался в первый раз, но не сильно. Мы домой сиганули, орем : немцы, немцы!

А уже на следующий день горожане читали расклеенные везде объявления: «Зарегистрироваться всем евреям, коммунистам, активистам, орденоносцам. Сдать все приемники, оружие. За неповиновение -  расстрел».

– Моя мама была коммунисткой, а наш сосед сверху был награжден Знаком Почета. Вот мама и собралась в комендатуру, все равно, говорит, квартальный заложит. Немцы назначали таких старших из местного населения. И ушла.

Больше Володя ее никогда в жизни не видел... Они остались вдвоем с трехлетним братом Толиком. Когда стало ясно, что дети осиротели, их забрали родные. Толю – родня отчима, а Вовка переселился к маминой сестре, у которой своих было двое.

– Я, как и все пацаны, юркий был, на все происходящее больше с любопытством смотрел, чем со страхом. Впервые по-настоящему испугался, когда на моих глазах расстреляли троих на площади. Один был совсем старик, с седой бородой, другой – очень молодой, а третий, наверное, пленный, мужчина средних лет. Их привязали к столбу, перед ними выстроили человек пятнадцать с винтовками. Они что-то пытались прокричать, но выстрелы все заглушили. Я впервые в жизни так близко видел смерть. И верилось и не верилось, что это не понарошку, что все по-настоящему. А еще запомнилось, что один немецкий офицер долго стрелял по бронзовому памятнику Ленина, – он остался стоять на площади. Всю обойму на Ленина истратил – отвел душу.

Тогда же Володя впервые понял, что людей можно делить по национальностям. До этого, играя во дворе, мало кто из них задумывался, кто русский, кто украинец, кто еврей. В среде мальчишек ценились другие достоинства. Евреев вывозили за Славянск, где были  бурты, в которых на зиму закапывали свеклу, морковь. Там людей расстреливали и сразу закапывали.

Фашисты отобрали не только оружие и приемники, приказано было принести все зерно, которое горожане принесли с элеваторов. Вместо зерна выдавали карточки, на них вначале выдавали по булке хлеба, а потом и этого не стало. Началась первая зима в оккупированном фашистами городе. Холодная и голодная.

– Отопления в доме не было, обогревались буржуйками. У нас буржуйка из казана была сделана. А дров-то в городе нет, откуда им взяться. Вот я как старший в семье пошел в городской парк. Там открытые эстрады были забиты досками, немцы там установили технику. Нашел я заводную ручку и с шумом и грохотом начал эти доски отрывать. И вдруг слышу сзади: «Хальт! Хенде хох!» Обернулся - на меня немец ружье наставил. Я и сейчас не гигант, а тогда совсем мелкий был, худой. Начал я плакать, канючить, что холодно, братик маленький мерзнет, дрова нужны, что машины их проклятые я и не трогал. Ну, как-то мы поняли друг друга. «Вег!» – говорит немец. И я пошел. А идти надо было через стадион. Иду и спинным мозгом чувствую, как тот немец меня на прицеле держит. Когда наконец до забора дошел, тут же за ним и свалился – от страха больше сил никаких не было.

Чтобы не пропасть вовсе с голоду, Вовка вместе с другими женщинами ходил по дальним деревням, менял соль, мыло, мамины вещи на что-нибудь съедобное. Приходилось мальчишке и по ночам ходить, и в мороз, и в дождь, и тяжести не по росту и не по годам таскать. Но голод был сильнее всего этого. Ходил Вовка и таскал.

 



Не обучен, но годен



 

...Весной начались активные военные действия, город переходил из рук в руки, пока наконец Славянск не освободили. Вместе с нашими войсками отправила тетя племянника в деревню, рассчитывала, что на селе  легче мальчишку прокормить, чем в голодном, полуразрушенном городе. Но лишнему рту дальние родственники не сильно обрадовались. Раз советская власть восстановилась, иди и проси у нее помощи – таков был ответ.

– Я и пошел в сельсовет, все про себя рассказал. А председатель все про меня рассказал капитану. Да, наверное, так хорошо, красиво рассказал, что тот его выслушал и ко мне: «В армию хочешь?»

Вовка ушам своим не поверил – какой же пацан в то время в армию не хотел? Да только об этом и мечтали! Капитан велел приходить завтра, в шесть. Вовка был там уже в четыре, все боялся, что не возьмут, что капитан передумает. Не передумал.

Так Володя Тарновский стал бойцом 229 стрелковой бригады минометного дивизиона. Ему в ту пору еще и двенадцати не исполнилось.

– Ростом я даже для своих лет был мелким, но форму мне подогнали справную. Местные умельцы сапоги мне сшили из плащ-палатки, гимнастерку, галифе подогнали. Ходил я щеголем. А гордый какой. Я ж боец! В красноармейской книжке у меня было написано: «Годен, но не обучен».

Бойцы жалели «годного, но не обученного», особенно капитан Захаров, при котором мальчишка служил посыльным. Но Вовка, даром, что маленький, старался изо всех сил. Однажды через свое старание таких... «теплых» слов получил.

- Срочно надо было доставить пакет на наблюдательный пункт. Ну, раз «срочно», я проявил инициативу – сел на коня и вмиг домчался до того пункта, вручил пакет. Улыбаюсь во весь рот, жду, когда похвалят за сообразительность. И вдруг слышу – мать-перемать, да ты почему нас немцу выдаешь со своей кобылой?! Я от неожиданности так с открытым ртом и остался стоять.

Да, военную науку бойцу Тарновскому приходилось постигать не по учебникам. Что такое «взять в вилку» на себе понял, когда чуть не полегли они с двумя другими бойцами под фашистским минометным огнем. Что живы остались – чудо.

Судьба хранила пацана, он чудом выжил и тогда, когда в Голой долине легла почти вся его дивизия. В живых остались буквально единицы. После того страшного боя остатки дивизии отправили под Воронеж на переформирование, а его капитана Захарова как человека грамотного и перспективного – в Академию.

– Капитан хотел и меня с собой забрать, жалел меня сильно. Но тут я заартачился, не поеду, я буду мстить фашистам за маму! Капитан на меня долго так и внимательно посмотрел и отпустил.

Володю Тарновского взял под свое крыло другой командир – Михаил Столяров. И стал Вовка гордо называться артиллерийским разведчиком. Тогда-то он и совершил свой первый подвиг.

– Мы вышли к Днепру. В одном месте немецкие танки прорвали нашу оборону. Приказ – срочно перебазироваться на другое место и закрепиться, чтобы танки не прошли. Мы приехали на место, начали окапываться. И тут обнаружили, что ни продуктов, ни горючего – машина, которая все это везла, где-то отстала, затерялась. Слили со всех машин бензин и поехали за той машиной. Колесили мы по всей Украине, не могли найти. Уже почти стемнело, когда мы на машину случайно наткнулись, сбился шофер с пути.  Обратной дороги к тому месту никто не знает. А я помнил. Ночь. Фары включать нельзя, а украинские дороги весной разбитые так, что, считай, и дороги нет. И вот я, пацаненок, сел на крыло студебеккера и командовал шофером. Едем, едем. Уже все надежду потеряли, что к своим выберемся. И вдруг слышу: «Стой! Е... твою мать! Куда прешь!» Честно скажу, сладкой музыкой мне та брань показалась.

Командир похлопал его по плечу: считай медаль «За боевые заслуги» у тебя на груди! Но медаль мальчишке не дали, командир полка посчитал, что мал еще Вовка для награды.

– Зато Орден Славы я первым в полку получил, – улыбается Владимир Владимирович. – За спасение командира.

Командира дивизиона ранила шальная пуля. Истек бы кровью командир, если бы не вовкина расторопность.

– А ведь бежать надо было ночью почти вдоль линии фронта. Но самое страшное – километр пути по кладбищу пролегал. Преставляете, каких страхов я натерпелся на том кладбище ночью? Но командира спасли.

Много видел, много пережил боец Тарновский за четыре года войны. На переправе тонул в ледяной воде (потом долго мучился ревматизмом), в обозе метался в малярийном жару, брал в плен двухметрового верзилу и под прицелом довел языка до наших, освобождал Польшу, дошел до Берлина.

– И расписался на Рейхстаге. В день Победы, – Владимир Владимирович замолкает. – Да разве ж все можно про ту войну рассказать?! Это была страшная рубка, не на жизнь, а на смерть. И мы в той войне победили. Ценой жизни. Как же обидно теперь нам слышать, как искажают, передергивают факты. Как чествуют легионеров, а нам, благодаря кому и Латвия-то жива осталась, ни уважения, ни материальной поддержки. Несправедливость, нечестность всегда больно бьет...

Комментарии


Символов осталось: