Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  Свои


19.05.2008   Эльвира ИЛЯХИНА: «Наша память остается живым…»



10 мая ушла из жизни Эльвира Михайловна Иляхина, человек поразительной силы, цельности и особенной судьбы. Ребенком попавшая в страшный лагерь смерти в Саласпилсе, она чудом вышла из него живой, и спустя годы стала основателем и бессменным председателем Общества малолетних узников концлагерей. В последний раз она побывала в Саласпилсе 11 апреля нынешнего года, в день освобождения узников лагеря Бухенвальд. Эльвира Михайловна была одним из основателей партий «Равноправие» и ЗаПЧЕЛ, и много лет, каждую пятницу, она принимала в Комитете по правам человека бывших узников концлагерей, находя время и силы, чтобы помочь каждому. Рижская дума наградила Эльвиру Михайловну редким и дорогим «титулом» - Добрая звезда 2007.

Эта публикация - в память об Эльвире Михайловне. Сохраните ее для потомков, чтобы знали и помнили... И чтоб неповадно было записным лжеисторикам саласпилсский концлагерь называть «трудовым» лагерем.

 

О пережитом и передуманном


 

- Родилась я в Витебской области, в госпитале военного пограничного городка, где служил мой отец Кузнецов Михаил Васильевич. Там работала и моя мама Стамбровская Мария Антоновна. Но выросли мы с моей старшей сестрой Надей в доме у бабушки, в 2-х километрах от военного городка. 22 июня 1941 года мы проснулись от страшного грохота. Это рвались бомбы. Так для нас началась Вторая мировая война. Уже в начале августа в нашу деревню вошли немцы. Впрочем, описание всего, что мы повидали за два года оккупации, достойно отдельного рассказа. Расскажу лишь, как моя семья попала в Латвию.

Утром 23 февраля 1943 года нашу деревню окружили каратели. В наш дом ворвались трое и с воплями выгнали нас на улицу. Весь скот тоже велели согнать на деревенскую площадь. Вдруг мы с сестричкой услышали, как бабушка заговорила с карателями на незнакомом для нас языке. Те что-то грубо прокричали ей в ответ и забрякали затворами карабинов. Лишь позже мы поняли, что бабушка говорила с ними по-латышски. Она была родом из Курляндии. «Здесь живут только двое детей и две женщины!»- сказала она воякам из латышского полицейского батальона. «А тебя, старая, надо расстрелять в первую очередь!»- ответили они ей.

В соседней деревне нас загнали в сарай, продуваемый насквозь. Напротив был стог соломы. Нам приказали натаскать ее, приговаривая при этом: «Быстрее гореть будете!» Но в пять часов утра поступила другая команда, и нас погнали на железнодорожную станцию. Как я поняла из разговоров взрослых, нам помогли «власовцы», подразделение которых находилось в бывшем деревенском клубе. Они ночью отправились в Бигосово и уговорили немецкое начальство отдать приказ, чтобы нас не сожгли заживо. Так я попала в концлагерь Саласпилс.

Первое, что мы увидели в лагере, это площадку, усыпанную крупным гравием. По ней надсмотрщики гоняли по кругу мужчин. Их заставляли ложиться, вставать, снова бежать. Когда один из них упал и не смог больше встать, двое таких же узников по команде надзирателей положили его, еще живого, на носилки и понесли, чтобы сбросить в яму к уже мертвым.

Внутри одного из бараков, за столами, сидели взрослые с бумагами. Они начали нас регистрировать. Фамилии, имена и другие сведения записывали на слух, многие дети даты и места рождения не знали или не могли выговорить правильно свои имя и фамилию.

Потом нас загнали в неотапливаемый жилой барак. Каждому отвели места столько, сколько человек занимает лежа. Наша семья - я, Стамбровская Эльвира Михайловна, сестра - Стамбровская Надежда Михайловна, мама - Стамбровская Мария Антоновна, бабушка- Конюшевская Виктория Антоновна, - оказались на самом верхнем ярусе нар с левой стороны барака.

 

«Трудовой – воспитательный»

 

Через несколько дней маму увели в так называемый лагерный госпиталь, где над ней проводили медицинские эксперименты. Всех пожилых людей выгнали из барака и надзиратели задавалиь им вопрос: «Что ты умеешь делать»?

Многие отвечали, что ослабли, поэтому уже ничего не могут делать. Всех их тут же отправляли на уничтожение. Наша бабушка сказала, что умеет делать все: воспитывать детей и вести хозяйство, ухаживать за скотом, а если надо, и накрыть стол для «вельможных гостей». Бабушке было тогда уже 70 лет. Но она «ответила правильно»…

Помню, как охранники приказали всем раздеться догола. Голых и босых, нас погнали по снегу в дальний барак. Там лежали груды волос, рассортированных по цвету. Нас тоже остригли наголо. А потом погнали через ледяной душ, для «санитарной обработки». Не успели мы хоть чуть-чуть обсохнуть, как нас, мокрых и голых, погнали в другой барак, где цементный пол был прикрыт тонким слоем соломы. Там вместе содержались все - мужчины, женщины, дети. Наша бабушка, как могла, согревала нас своим телом. Многие заболевали и умирали. Было нестерпимо холодно и страшно…

Лишь через двое суток нас вернули в «наш» барак и велели одеваться. На полу была разбросана чья-то чужая одежда и обувь. Мне пришлось надеть два левых ботинка разного размера.

Еще через несколько дней начали отнимать детей у родителей и сортировать их. Меня поместили в барак, где находились дети, примерно 4, 10, 12-ти лет. Хотя, возраст лагерного ребенка, даже приблизительно, трудно было определить на вид. У нас стали брать кровь. И, видимо, ставить какие-то медицинские эксперименты. После этих процедур я с трудом могла ходить. Однажды женщина в белом халате тихо сказала мне, чтобы я никакие таблетки старалась не принимать, - иначе могу умереть. И добавила, чтобы я никому об этом не говорила, иначе расстреляют и ее, и меня.

 

«Ванька с Питеру приехал…»

 

Летом детей стали раздавать местным хозяевам. Меня забрал Рудольф Плумис на хутор «Драгуны», волости Икшкиле. Как только приехали и он оставил меня одну, я стала плакать. Вдруг пришел хозяин, принес гармонь, заиграл и запел: «Ванька с Питеру приехал гармонь новую привез…» Так он хотел вывести меня из состояния отчаяния. Хозяин хорошо говорил по-русски: он жил в Петербурге, там закончил школу. Эмилия, хозяйка, почти не знала русского языка. Поэтому в общении со мной она обходилась всего несколькими фразами. Еще у них была дочь Ария, лет шести, но у нас был слишком разный статус, и я с ней практически не общалась. Мой день начинался в пять часов утра и летом заканчивался в полночь. Лишь к осени для сна оставалось чуть больше времени. Особенно сердилась на меня хозяйка за дойку коров. Она выдаивала 8-9 коров, а я своими маленькиими руками не могла выдоить до конца и одну. Я боялась этих коров, боялась кустов, которые мне казались непроходимым лесом. Часто плакала, сидя одна и глядя на дорогу. Я все ждала, что именно по этой дороге придут красноармейцы и спасут меня. И первое спасение пришло. Я вдруг увидела, как по этой дороге идет моя мама…

Ее в августе 1943 года увезли в Ригу, на фабрику «Ригас мануфактура». Мама ежедневно должна была отмечаться в полицейском участке. Участок располагался на втором этаже дома, а на первом были оборудованы трехъярусные нары для работниц. Малейшее нарушение грозило отправкой обратно в лагерь.

Однако вскоре подневольным работникам разрешили ходить в церковь. В костеле к маме подошла местная полячка Ирена Семашко. Она так прониклась маминым горем, что вместе с супругом Эдуардом начала нас разыскивать. Они взяли меня к себе, няней. А позже помогли определить мою сестру прислугой, на взморье. И вовремя: наш «добрый» хозяин, у которого еще был работником военнопленный Ваня, к концу лета стал поговаривать, что поздней осенью и зимой ему работники не нужны, и он нас отправит обратно в лагерь.

В августе 1944 года нас снова арестовали и отправили в рижский лагерь, который находился на набережной, в зданиях, похожих на амбары. Оттуда увозили в Германию. Надю увезли туда в возрасте 13 лет. Ей пришлось пройти лагеря Шнайдемюля, Штетина, Кеслина. Меня, маму и бабушку увезти не успели. В начале октября 44-го, когда сбежала лагерная охрана, мы вышли и пешком пошли в сторону Юглы, в места, которые моя мама в этой чужой стране знала лучше всего…

 

Долгая жизнь после войны…

 

Было солнечное, теплое осеннее утро. Я стояла напротив фабрики «Ригас мануфактура». На улице было много радостных лиц. Молодые женщины бежали к понтонной переправе, по которой в город входила Красная армия. В клубе на углу играл местный духовой оркестр. Солдаты и офицеры успевали на ходу забежать туда, повальсировать с местными дамами и вернуться обратно в строй.

…Мама, после медицинских экспериментов, что на ней ставили, прожила после войны только 12 лет. Бабушке было уже за 70. Нам с вернувшейся из Германии сестрой пришлось взять основные заботы на себя. Мы пошли работать и учиться. Начала я свой свободный, а не подневольный трудовой стаж на той же фабрике «Ригас мануфактура». И вся моя трудовая жизнь, от рядовой работницы до директора, прошла именно там. Я закончила школу, потом поступила учиться в Москву, на заочное отделение химфака. Приходилось работать много, ответственно. Одновременно растить детей, а потом и внука. Но все это приносило огромную радость.

Сейчас постоянно слышишь, что в то время все было под контролем. Честно говоря, работая на высоких должностях, я не знала, где в Риге находится КГБ. Мне об этом рассказали только в годы Атмоды. А ведь я организовывала поездки за границу. В том числе в капстраны. Сама побывала в Финляндии, Польше, Румынии, Чехословакии, в Германии, в том числе Западной. Надо было подать заявление, подождать, конечно. Не всегда получалось поехать в те сроки, когда хотелось бы. Но не помню, чтобы меня вызывали в КГБ и говорили, как надо себя ТАМ вести.

Когда началась Перестройка, мы обрадовались. Руководители получили возможность сами увеличивать зарплаты своим работникам, в зависимости от дохода предприятий. Но потом Латвия стала независимым государством. Вот это был по настоящему тяжелый и унизительный период. Особенно, когда мы по ночам выстаивали в очередях, чтобы поставить печать в паспорте – кто ты и что ты. Естественно, поддерживая Перестройку, мы не ожидали такого развития событий. Я верила в разум человека. А нормальному человеку ТАКОЕ и в голову не могло бы прийти. Нам часто приходится слышать: «Понаехали тут всякие…» Вообще-то радоваться надо, что понаехали. Что ВОССТАНОВИЛИ, ОТСТРОИЛИ и НАЛАДИЛИ…

Но, я надеюсь, в политику придут другие люди. Компетентные, здравомыслящие и психически адекватные. Ведь то, что у нас сейчас активизируются такие силы, как «Клуб 415», это страшно. Потому что я опять слышу от них то, что ебенком слышала в «школе» под названием концлагерь Саласпилс...

Комментарии


Символов осталось: