Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  Свои


11.04.2010   Особое мнение Алины Алимовой, или Родину не выбирают

Событий, приключений, перемен в недолгой жизни Алины уже хватило бы, вероятно, на несколько прежних, еще советских, жизней. Но в один прекрасный день они словно бы сплавились в некий монолит, который пророс убеждением, крайне непопулярным в наше время и, в особенности, в нашей стране.

 

О Лине

 

Из подробностей ее биографии до года 2006–го упомяну только об одной. Родилась она в Латгалии, в глухой, как она сказала, деревушке неподалеку от Абрене–Пыталово. Стало быть, изначально она житель отнюдь не столичный и уж тем более не гордый европеец, которому с колыбели открыт весь мир.

Но в 2006–м Лина отправилась в Ирландию. Сколько я поняла, скорее из любопытства и присущей ей охоты к перемене мест, нежели в силу суровой житейской необходимости. Поехала по гостевой визе, срок которой скоро закончился, но к тому времени Лина уже работала. Официально и… нелегально; и так, оказывается, бывает. Дело в том, что местные власти об ту пору про Латвию слышали, но в значении цветов наших паспортов разбирались не слишком, а статус негражданина или, как в паспорте записано, alien's, для них было и вовсе чем–то загадочным и запредельным для понимания. Налоги же Алимова платила исправно, и так и задержалась в Ирландии дольше положенного. Что, разумеется, было рискованно и даже авантюрно, но вполне в духе Лины. А там, она рассказывает, стараниями Татьяны Аркадьевны Жданок негражданам Латвии разрешили безвизовое пребывание в Европе; так что все разрешилось благополучно.

В Ирландии Лина работала поначалу официанткой. Чего нимало не стыдилась, поскольку в этой стране всякий работающий человек пользуется безусловным уважением. Давала частные уроки русского языка и, судя по всему, вполне успешно. Во всяком случае по рекомендации и с легкой руки одного из ее учеников она оказалась в Швейцарии и работает там по контракту по сей день.

Я спросила, как ей удавалось раз за разом прорываться сквозь тернии к звездам. Лина рассмеялась: «Я легко обзавожусь друзьями. В том числе влиятельными. Например, познакомилась с бывшим премьер–министром Ирландии — потрясающая личность! Нет–нет, это не он помог мне со швейцарским контрактом…».

Про друзей и знакомых, которые могут, если что, помочь, думаю, это правда, но не вся. Лина говорит по–английски, по–французски, немного на еврите (она успела пару лет пожить и в Израиле), заговорила на ирландском. В ней есть счастливое свойство увлекаться и с головой погружаться в то, что представляется ей интересным. Так в Ирландии она увлеклась ее древней кельтской культурой и языком. И когда местная семья пригласила ее однажды на Рождество — случай для Ирландии исключительный, там Рождество строго семейный праздник, на который не зовут даже друзей, — было, вероятно, в этом жесте не только сочувствие изгнаннице–Лине, но и своего рода дань уважения к человеку, искренне заинтересовавшемуся местной культурой и историей.

А потом Лина, обожающая путешествия, приехала однажды в Париж и на русском кладбище Сент–Женевьев де Буа случайно (а бывает ли такое случайно?..) познакомилась с Татьяной Борисовной Флоровой–Маретт, русской эмигранткой, род которой был известен в России еще в XĪ веке. Эта встреча повлекла за собой знакомство с представителями четырех поколений русской эмиграции во Франции. И Лина не просто познакомилась с новыми для нее людьми — она по–новому увидела смыслы и судьбы вольных и невольных изгнанников России. И… и Латвии. То есть и свою собственную судьбу и, говоря высоким слогом, своего предназначения.

Татьяна Скараманга, ее рижская знакомая, однажды предложила снять об этом фильм. Лина выступила в нем автором сценария, режиссером, отчасти даже продюсером. Операторов Михаила Марыгина и Марата Гришина, вполне, кстати сказать профессиональных, нашла в Риге, позвала на съемки в Париж. Съемочных дней было всего с неделю, но материала отсняли на много часов. Сам фильм о судьбах русской эмиграции, естественно, короче. Называется он «Легко ли быть русским?»

Но про фильм — тема отдельная. А встретилась я с Линой с желанием расспросить, как там, на Западе, живется нашим «отъезжантам», что в той жизни самое тяжкое? Ответ оказался неожиданным. «Включаю запись», почти дословный разговор с Линой Алимовой.

 

Эмиграция бывает «колбасной»

 

— Всем там тяжело, и мне тоже там тяжело. Но почему мне тяжело? Потому, что я люблю Латвию. Я очень люблю Латвию. Я не знала, что так ее люблю, пока не уехала.

— ?!.

— По родине скучают все, кто приезжает на Запад. Есть, конечно, космополиты, про себя я тоже думала, что я космополит. Оказывается, нет. Люди, когда туда едут, думают, что будут счастливы. Они не счастливы и я не счастлива, потому что живу не на родине.

— И это, вы считаете, для эмигрантов тяжелее всего?

— Начнем с того, что они там — чужие. Кстати, наследники белой эмиграции немножко даже презирают гастарбайтеров, поскольку они приехали за длинным рублем. Не меня презирают — я работаю по контракту, и они знают, что я люблю Латвию и вернусь назад, — а тех, кто сразу берет западное гражданство и ассимилируется. К ним наследники белой эмиграции относятся с презрением, хотя, разумеется, открыто этого не проявляют. Их предки с риском расстрела, ГУЛАГа, но все же нередко возвращались на родину. Они любили Россию, понимаете? В чем разница между белой эмиграцией и нами, отправляющимися теперь на Запад? Они жили ценностями Святой Руси, с очень большим духовным наполнением, в основе всего их воспитания и образа жизни русское православие. Заметьте, их любви к России уже сто лет, и они передали эту любовь своим детям, внукам. Почему они оказались на Западе и почему мы — эти причины кардинально разные, трагичность их судьбы и нашей просто несоизмерима. Мы, люди постсоветские, едем туда в поисках лучшей жизни, мы, в сущности, деморализованы. Для нас основные ценности — материальные, так называемый «кусок колбасы». Поэтому нас и называют «колбасная эмиграция». Готовы мы ассимилировать наших детей? Пожалуйста, был бы тот кусок колбасы. Ну, некоторые пытаются сохранить родной язык, но больше из деловых соображений — когда–нибудь язык может пригодиться. Таких много, думающие иначе — большое исключение. А нынешние российские эмигранты — в Швейцарии я встречалась со многими из них — твердят: «Подальше от неспокойной России, подальше от ее проблем!»

— Себя вы не относите к «колбасной эмиграции»?

— Понимаете, в чем дело… Для меня сами западные ценности сомнительны, очень сомнительны. Вот ответьте на вопрос: кто мировой лидер по самоубийствам? Швеция, страна, очень защищенная социально, страна благополучная. А кто лидер по мужским самоубийствам? Швейцария, тоже более чем благополучная. Что–то такое, наверное, заложено в человеке… Не в деньгах счастье, да? Банальная истина, но это действительно так. У меня неплохие контрактные условия в Швейцарии, но полноценной жизнью я живу, когда приезжаю в Латвию. Понимаете?

— Может, потому, что здесь у вас больше друзей?

— Да нет, не думаю. Просто здесь все родное и любимое, а там не родное и не любимое. Хотя и красивое. И шикарное. Но: «Ваше благородие, госпожа чужбина, жарко обнимала ты, но только не любила». Хотя я очень тепло принята швейцарцами и теми же ирландцами. И в Израиле тепло приняли, это моя вторая любимая, после Латвии, страна. Потому что она бесконечна. Этот маленький кусочек вдоль моря включает в себя весь мир. И он бесконечно разнообразен.

— Так где же вы хотели бы жить в итоге?

— Где–где! Да конечно же в Латвии!

— Так ведь здесь делать нечего. Работы нет, кризис такой, что все готовы бежать куда глаза глядят. И что, думаете, не заскучали бы в конце концов по европейской жизни?

— Да что вы такое говорите! Как может быть скучно — здесь–то как раз и жизнь! Здесь жизнь, а там — болото. Господи, да я же вижу, как наши там живут! Большинство гастарбайтеров в Ирландии не считают нужным выучить английский хотя бы в минимальном объеме. Очень тяжелая там жизнь, мне людей жалко, и пьют много. Я сама тяжело жила, но я много путешествовала, и никто не понимал, почему я так много денег трачу на путешествия (смеется).

— В Латвии речь теперь часто идет уже о просто физическом выживании, отъезды — массовые…

— Ну и что? Каждый, что называется, выбирает по себе. Но я при первой же возможности вернусь в Латвию, однозначно. Ну разве что влюблюсь вдруг, тогда с семьей придется считаться. Но даже если это произойдет, все равно до гробовой доски я буду жить жизнью Латвии, пытаться участвовать в этой жизни, принимать проблемы, боль Латвии, особенно русских Латвии, как свои.

 

Не политкорректное

 

— Как вы относитесь к латышам?

— Сказать политкорректно или как?

— Как хотите.

— Так… (долгий вздох). Я скажу, как я отношусь к латышам. Как к маленькой нации, которая не уважает себя и которая мстит всему миру за свою неполноценность. Я согласна, солидарна с Михалом Веллером, который как–то сказал, что вклад различных народов в мировую культуру неравнозначен ни по своей значимости, ни по своим жертвам. Я не могу сравнивать по значению для мировой цивилизации русскую культуру, мою культуру, и латышскую культуру. Говорить так, разумеется, неполиткорректно, но что поделаешь. Кстати, многие латыши это прекрасно понимают. Кроме того, на мой взгляд, этот народ признает и несет в себе деструктивные ценности. Его логика отличная от всего цивилизованного мира. Например, они очень любят говорить, как сильно пострадали во время Второй мировой войны. Но, елки–палки, тогда ведь полмира в огне горело! А тут я включаю телевизор, и какая–то женщина произносит (смешно пародирует латышский акцент): «Вот эти большие народы между собой воевали и не давали жить нормальному народу!». Мне на это нечего ответить, и спорить бессмысленно.

— То, что вы сейчас говорите, может кому–то сильно не понравиться…

— Ну и что? Почему я должна всем нравиться? Я это я. И я буду вне всякой политики отстаивать свои взгляды на мир. Не надо быть в политике, чтобы поддержать ребят, которые вышли на улицы защищать свое право учиться на русском языке. В той же таллинской «бронзовой ночи» я усматриваю момент прежде всего этнического, культурного противостояния. Исторически так сложилось, что победа над фашизмом во Второй мировой войне является ценностью русских, которые защищали тогда и теперь защищают свою русскость, русские ценности. И я поддерживаю любую борьбу за какие–то свои культурно–исторические ценности.

— Латыши вам на это скажут, что они тоже хотят сохранить свой язык, свою культуру.

— Извините, а кто им не дает?

— Они видят угрозу в русских.

— А вот это, конечно же, глупости. Потому что именно при русских как раз и произошло становление нации. Русские не загоняли латышей в резервации, как это делали, например, англосаксы с индейцами. Русские не травили их так, как опять же англосаксы травили ирландцев, когда ирландец мог угодить в тюрьму за то, что говорил на своем языке, а дети в школе за это получали подзатыльники. Такое было в Латвии?

 

И три березки под окном…

 

— Вот вы говорили о родине. А вы могли определить, сформулировать, что включает для вас понятие родины?

— Это сложный вопрос. Я не знала раньше, что такое родина, пока не почувствовала, что значит быть в изгнании, на собственной шкуре. Во–первых, это родная среда. Понимаете, одно дело, когда вы плаваете в своем аквариуме, и совсем другое — когда в чужом. Или представьте, что вы полетели на Марс. Там красота, там все интересно, такие технологии, такие сооружения — потрясающе! А потом вам говорят: все, вы здесь остаетесь навсегда. И вы не хотите жить после этого. Если бы мне сказали, ты навсегда останешься в Цюрихе, благополучном, ухоженном Цюрихе, с прекрасным видом из окна, но ты никогда больше не вернешься в эту свою Ригу, я бы умерла на месте. Это я вам говорю, положа руку на сердце, не рисуясь нисколько. Для меня родина — это все–все: это среда, в том числе три березки под окном, это юрмальские дюны, хоть уже и загаженные, это мое море, это наши люди, панорама Риги, мои друзья, институт, в котором когда–то училась. Место, среда и ментальность.

— Ментальность русского человека?

— Это, знаете, еще как сказать. Русские люди разные. Россия тоже ведь очень–очень разная. Поедете в Архангельск и поедете на юг России, и всюду встретите людей вроде бы русских, но с совершенно разной ментальностью. Я, например, очень чувствую разницу между Питером и Москвой. Москва — город, который я обожаю, а в Питере мне фатально не везет. Город, который меня раздражает, в котором мне не подходит абсолютно все, начиная с климата и кончая омерзительными дворами и подъездами. Во мне есть это ощущение — своей земли, своего места, где я должна быть. И я должна жить ради вот этого народа, который ее населяет.

— А как вы думаете, латвийская русская ментальность — есть такая?

— Балтийская — да, однозначно.

— Балтийская или латвийская?

— Для меня, скорее, балтийская. Я не вижу особой разницы между эстонскими русскими и латвийскими.

— А русские, которые приехали сюда уже в сознательном возрасте, должны больше тяготеть к России?

— Не знаю. Это очень индивидуально. Во времена Советского Союза у нас было единое пространство, единое государство — в известном смысле одна на всех родина. История нас развела. Принести присягу нынешней России как родине я, наверное, не готова, но для меня крайне важно, чтобы здесь, в Латвии, произошли такие перемены, которые дали бы мне возможность присягнуть этой стране, моей стране.

— Трудно, однако, хранить верность нынешней Латвии…

— Да, но если ваш ребенок болен, вы что, из–за этого меньше его любите? Это мой народ, и у меня нет другого. Все, что происходит здесь, — моя боль и моя радость. Именно здесь я душой. Там я живу в изгнании. В прошлый раз, вернувшись в Швейцарию, я сказала себе, что три месяца не буду включать веб–камеру, с помощью которой можно пройтись по улицам Риги. Но сломалась через два месяца. Не смогла. Потом у какого–то психолога я вычитала, что все надо делать организованно. И я придумала, как делать организованно, чтобы тоска по Риге не мешала мне жить и не отнимала массу энергии. Я просто в пятницу вечером зажигаю свечи и иду на встречу с Ригой, как на встречу с возлюбленным. Наверное, это звучит ужасно, вы заподозрите, кто–то обязательно скажет, что я психически ненормальная. Но когда в Париже, на русском кладбище в Сент–Женевьев–де–Буа, я увидела православные кресты, меня вдруг как пронзило: боже мой, они же всю жизнь жили в изгнании! У меня хотя бы выбор есть, а у них выбора не было. Но они боролись и борются за свою русскость, из любви к русской культуре, к русскому духу, которую никакие обстоятельства не смогли извести за сто лет. Так и нам здесь надо бы…

А вы не думаете, что это любовь, скорее, к взлелеянной мечте, к миражу? Их Святой Руси давно ведь нет…

Знаете, дети четвертого поколения русской эмиграции во Франции всего на четверть русские, но они скажут вам, что Россия — их родина. Я как–то говорю одиннадцатилетнему мальчику, какая же это твоя родина, ты же родился во Франции. Да, очень серьезно отвечает он, но Россия — моя родная страна. Это настолько вошло в них, что даже когда они приезжают в Россию, не только в Москву, а, скажем, в Вятку или куда еще поглуше, и там их представления о России ну никак не совпадают с мечтами и рассказами о Святой Руси, они все равно хранят верность ей.

— Об этом ваш фильм?

— На самом деле для меня это фильм о любви и верности. Любви, верности и предательстве.

— Спасибо, Лина, за встречу. Будем смотреть вашу картину.

 

P.S.

Уже после того, как был подготовлен к печати этот текст, Лина прислала, как договаривались, свою фотографию и с нею письмо. Вот выдержки из него: «Я думала над вашим замечанием. Что, мол, они, мои герои, любят миражи (в смысле миражи России). Да не такие уж и миражи. Одна из дочерей эмигранта протоиерея Владимира Ягелло живет в Москве уже не первый год вместе с мужем и детьми. Дети, что на экране, — они все регулярно бывают в России, а трое из них даже пожили там с родителями пару лет. Екатерина Торнтон, одна из героинь, прожила там около трех лет. Она и монастырь помогла построить, и создала педагогический институт, и богословскую кафедру. Причем не в Москве, а на Волге. Разве это миражи?

Да, они и их дети понимают, что в России жить трудно. Но они все равно любят Россию! И я их понимаю, я понимаю, о чем они…»

 

ФИЛЬМ ЛИНЫ АЛИМОВОЙ «ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ РУССКИМ?» ПОКАЖУТ 15 АПРЕЛЯ В 6 ЧАСОВ ВЕЧЕРА В КОНФРЕНЦ–ЗАЛЕ ДОМА МОСКВЫ. ВХОД СВОБОДНЫЙ.

Комментарии


Символов осталось: