Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  В мире


26.01.2010   Горбачев: 85-й и другие годы

20 лет назад распался Советский Союз. Журналист Виталий Тарас опубликовал в белорусском издании «Наша нива» статью, посвященную не слишком известным подробностям событиям 1990 года. Перевод статьи, который мы предлагаем читателям Ракурса, разместил интернет-портал inosmi.ru.

 

В ночь на 20 января 1990 года столицу Азербайджана Баку штурмом взяли советские танки. Погибли 134 жителя города и 20 солдат, около семисот человек были ранены. Этому предшествовала неделя армянских погромов в Баку, жертвами их стали чуть менее 60 человек. В том же 1990-м три балтийские республики объявили независимость, а 27 июля 1990 года Декларацию о суверенитете принимает Белорусская ССР. Стало очевидно, Советский Союз стремительно приближается к своему распаду.

 

Аппаратная интрига

 

В начале 80-х был популярен анекдот: «Алло, это Политбюро? – Да, Политбюро. – Я хочу устроиться к вам на работу. – Вы что, больны? – Да-да! Очень болен и очень стар!»

После смерти трех престарелых генсеков (Брежнев, Андропов, Черненко), нескольких секретарей ЦК и министра обороны (Дмитрий Устинов) средний возраст членов Политбюро все еще превышал нормальные границы. Символом советского маразма в то время была должность 80-летнего председателя Совета Министров СССР Николая Тихонова. Наиболее реальными претендентами на пост генсека в 85-м были первый секретарь Ленинградского обкома 62-летний Григорий Романов и секретарь ЦК, самый молодой член политбюро Михаил Горбачев, которому тогда только исполнилось 54 года.

Вот парадокс: человек, который пустил под откос коммунистическую империю, взошел на вершину власти благодаря партийно-номенклатурной советской системе. Горбачев стал генсеком не в результате какой-то идейной борьбы между «ретроградами» и «прогрессистами», а в результате обычной аппаратной интриги, вполне в русле традиций ЦК.

Политбюро собралось в Кремле 10 марта, всего через два часа после смерти Черненко. Горбачев формально предложил возглавить правительственную комиссию по захоронению генсека первому секретарю Московского горкома Гришину (традиционно тот, кто возглавлял эту комиссию, получал потом и наивысшую должность). Но Гришин отказался, понимая, что расклад сил не в его пользу. Наиболее влиятельными на тот момент члены Политбюро брежневские кадры – главы Компартии Казахстана Кунаев и Компартии Украины Щербицкий – не успели приехать на пленум ЦК 11 марта. Щербицкий был в поездке по США. Романов отдыхал в Паланге. Ему сообщили о решении Политбюро только поздно вечером 10-го… Накануне пленума оно собралось еще раз в расширенном составе. Были приглашены кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК, в их числе – Егор Лигачев, который в то время активно поддерживал Горбачева. Бывший помощник Лигачева Легастаев позднее вспоминал, как его шеф обрадовался, что к Горбачеву пришел первый секретарь Свердловского обкома Ельцин и пообещал, что если на пленуме внезапно возникнут другие претенденты, будет выдвигать и отстаивать его кандидатуру. Заседание Политбюро вел Романов. Первыми выступили Громыко, Гришин, Тихонов, и все трое назвали фамилию Горбачева. Громыко выступил на пленуме. Министр иностранных дел дипломатически не говорил про его деятельность на посту секретаря ЦК по сельскому хозяйству, говорил только про высокие организационные и моральные качества будущего генсека.

 

Чужой

 

Четверть столетия тому назад многие, и я в том числе, связывали с приходом относительно молодого генсека тайные надежды на изменения к лучшему. Но оценить масштаб тех перемен, наверное, не мог никто, включая Горбачева. Интересно, однако, что партийное и советское начальство, хотя привычно и прогнулось под нового «царя» (поскольку на этом строилась система), сразу его невзлюбило.

Многих раздражала манера генсека выступать без бумажки, отходить от подготовленного текста, говорить долго и безостановочно, причем говорить только самому, токовать как глухарь, никого не слушая, перебивая других на полуслове.

Горбачеву не прощали ничего. Нужно признать, что он делал множество ошибок на каждом шагу. Начиная от идиотской антиалкогольной кампании, от молчания в первые дни Чернобыля, когда в Минске и Киеве проходили первомайские демонстрации под радиоактивным дождем, от борьбы с Ельциным, от попыток решить проблему силой в Литве, Молдове, Азербайджане до отъезда в Форос накануне путча. Не только партноменклатура и идейные враги, но и либеральная интеллигенция, которая чувствовала к нему симпатию, не единожды испытывала сильное разочарование и обиду. Всего через несколько месяцев после выступления в Ленинграде в марте 85-го, которое с надеждой слушала вся страна (речь тогда шла только о свободе инициативы, об исправлении отдельных недостатков социализма, слово «перестройка» как лозунг прозвучит только в 1986-м), он приезжает в Минск, где выступает на партхозактиве в Академии наук БССР. То, как готовился и проводился тот актив, напоминало самые застойные времена. В выступлении Горбачева и других ораторов давался отпор «идеологическим провокациям» и вражеским попыткам «искажения социализма». Не тогда ли впервые прозвучала славная горбачевская фраза: «Нам тут подкидывают!»

 

Скажи мне, кто твой друг...

 

Накануне Дня Победы Горбачев выступает с докладом, в котором дается позитивная оценка Сталина как военачальника. Слова «ускорение», а потом «перестройка» и «гласность» воспринимаются сначала не более чем политической трескотней. Но Горбачев на самом деле был одержим идеей возвращения к ленинскому пониманию социализма, к очищению. В этом его поддерживали былые шестидесятники. Он и сам, по сути, был шестидесятником. На Горбачева в молодости сильно повлияла дружба с однокурсником по юридическому факультету МГУ Зденеком Млынаржем, который стал одним из инициаторов Пражской весны в 1968-м. В книге «Михаил Горбачев – Зденек Млынарж. Диалог про перестройку, «Пражскую весну» и социализм» (впервые она вышла в Нью-Йорке в 2002 году) Горбачев признается: «До отрицания представления, что советская система соответствует социализму, что она олицетворяет его преимущества, я пришел только после 1983 года, да и то не сразу. Сначала я попытался сделать еще одну попытку реформировать систему, делая ставку на соединение социализма с научно-технической революцией через преимущества, которые, как мы считали, присущи плановой экономике, с использованием концентрации власти и т.д. – таким был начальный план. Практике не подтвердила наших расчетов».

Известно выражение: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Горбачеву-генсеку и президенту это выражение не очень подходит. У него, как и у любого политика такого ранга, по сути, не было друзей. А что касается команды – такое впечатление, что у него их было сразу несколько. В одной – твердолобый большевик Лигачев, плаксивый премьер Рыжков, невыразительный Болдин, подспудный Лукьянов, ограниченный Крючков, в другой – хитроумный Шеварднадзе, эрудированный начетчик Вадим Медведев, интеллигентный Яковлев, в третьей – множество экономистов и советников: Аганбегян, Шаталин, Шахназаров, Черняев. Никого, кроме Горбачева, так не ненавидели, как секретаря ЦК по идеологии Александра Яковлева. Особенно, как ни удивительно, в среде советских писателей, художников, кинематографистов. Хотя чему тут удивляться – по его инициативе публикуются массовым тиражом запрещенные до этого «Жизнь и судьба» Гроссмана, «Реквием» Ахматовой, «Доктор Живаго» Пастернака. Из живых авторов начинают публиковать Анатолия Рыбакова – «Дети Арбата» (чуть позже выйдет его «35-й и другие годы»), книги эмигрантов, в том числе Солженицына. Высшую (Ленинскую) премию получает «Знак беды» Быкова. Возвращаются с полок «спецхрана» фильмы «Проверки на дорогах», «Комиссар», выходит фильм Климова «Иди и смотри» по повести Адамовича. На фоне возвращения настоящих произведений литературы и искусства становится очевидной цена творчества официальных советских классиков.

Вывод войск из Афганистана, стран Восточной Европы, объединение Германии, подписание договора с США об ограничении стратегических вооружений–2 (оно до сих пор формально действует, хотя срок его действия закончился) – все это безусловная историческая заслуга Горбачева. Не только сохранение сотен тысяч жизней, но и избавление человечества от угрозы ядерной войны, или хотя бы значительное ее сокращение. Но это – для Запада.

В России, в других бывших союзных республиках он – отождествление с «величайшей геополитической катастрофой ХХ века».

Комментарии


Символов осталось: