Главная страница  -  Партия  -  Вопросы и ответы


13.08.2003   Разница между правыми и левыми партиями власти свелась к минимуму

Мирослав МИТРОФАНОВ



 

Два мира – два детства

 

Часть русских Латвии воспринимает левую идею только как ностальгию по советским временам, идеализируя и хорошие, и плохие стороны советской власти. Соответственно, эта часть русских настроена против приватизации, против продажи земли иностранцам, против Европейского Союза, против приезда цветных иммигрантов. Консервативная часть русских за «твердую руку» у власти, за восстановление смертной казни и ужесточение других наказаний за уголовные преступления. Очевидно также, что между русскими и латышскими консерваторами есть много схожего, и различает их только противоположная трактовка истории. Для одних «золотой век» пришелся на Первую Республику, для вторых – на советское время. Одни свято верят в то, что все 50 лет латышский народ только страдал  и боролся, находясь под «русской оккупацией», вторые столь же упрямо повторяют, что никакой оккупации вообще не было, а Латвия сама добровольно напросилась в состав Союза.  

 

Вторая и, наверное, большая часть русской общины воспринимает современную левую идею как ответ общества на массовое нарушение прав человека, на национализм, репрессивность и антигуманный характер сегодняшнего латвийского государства. Эта часть русских также не очень жалует скомпрометированное слово «либеральный», но фактически поддерживает либеральные ценности, столь нелюбимые латвийскими властями – уважение к правам и достоинству человека, уважение к праву налогоплательщика заказывать политику, свободу самореализации личности, терпимость к национальным и расовым различиям. 

 

 

ЗАПЧЕЛ: два в одном

 

«Если русская община делится на консерваторов и либералов, то почему все русские избиратели проголосовали за левый блок «За права человека в единой Латвии?»

 

Причины здесь две: отсутствие честных левых или либеральных латышских партий и дискриминационное давление государства, которое заставляет русскую общину консолидироваться под единым знаменем. Латышские социал-демократы на последних выборах выглядели непривлекательно из-за своего крайнего консерватизма в национальном вопросе, а либеральная «Латвияс Цельш» потеряла лицо в итоге многолетнего правительственного сожительства с правыми, консервативными партиями. ЗаПЧЕЛ же вмещал в себе оба варианта восприятия «левого» - русские консерваторы видели внутри ЗаПЧЕЛ бывших советских руководителей (в основном среди кандидатов-социалистов), либерально настроенные русские голосовали за кандидатов-правозащитников (кандидатов от «Равноправия» и части «согласистов»).

 

Языковое давление государства, дискриминация русской общины – это внешний «корсет», который обеспечивал единство ЗаПЧЕЛ и единство его избирателей. Показательно, что даже после предательства нескольких лидеров, пытавшихся ценой развала ЗаПЧЕЛ купить себе билет на возвращение в правящую латышскую элиту, рядовые члены бывших союзных партий продолжили сотрудничество в рамках Штаба по защите русских школ. Внешние давление со стороны этнократического государства сохранилось и заставляет политиков русской общины держаться и действовать вместе. 

 



Номинальные левые



 

Вторая группа вопросов касается судьбы левой идеи за пределами Латвии:

 

 

 

«Если в Латвии все искажено межобщинным противостоянием и воровской экономикой переходного периода, то сохранился ли лево-правый расклад в старых демократических странах?».

 

Ответ не может быть однозначным. Вспоминается  частушка времен Культурной революции: «Полюбила хунвейбина и повесила портрет. А проснулась утром рано –  ОН висит, вейбина – нет!»  Номинально левые партии везде присутствуют, по-прежнему ходят на демонстрации под красными транспарантами, иногда побеждают на выборах. Некоторые члены левых партий даже зовут друг друга «товарищ».  Однако в экономической политике разница между правыми и левыми партиями власти свелась до малозаметных нюансов.

 

Идейные сироты Европы



 

Классический период соревнования правых и левых в Европе закончился  вместе с капитуляцией социалистического лагеря. До того худо-бедно, но еще существовала альтернатива рыночной экономике. Конечно, европейские социал-демократы считали дурным тоном аппелировать к успехам соцлагеря, но авторитет «победившего социализма» объективно помогал им обосновывать необходимость национализации целых секторов экономики или повышения социальных пособий и пенсий. К настоящему времени от соцлагеря остались жалкие ошметки в виде Северной Кореи и Кубы, чья бедность не может служить рекламой социалистической экономики. Потеряв опору в виде столь нелюбимой многими коммунистической системы, левая экономическая мысль Европы осиротела.

 

В советское время было принято сокрушаться по поводу незавидной судьбы пролетариата в капиталистических странах. За десять лет после крушения социалистической системы этот самый западный «пролетариат» также получил свою толику материальных благ, расхищенных на бывшем социалистическом Востоке и вывезенных на Запад в виде воровских вкладов и инвестиций («новых русских», «новых латвийских» и т.д),  в виде дешевого российского сырья, в виде новых гарантированных рынков для сбыта  производимых на Западе товаров. То есть после гибели соцлагеря массовый избиратель на Западе стал жить лучше. Потерялась логическая основа для левой экономической альтернативы: национализацией отраслей экономики и повышением налогов сейчас на Западе уже никакого пролетария не соблазнишь.

 

Устаревшие ориентиры



 

Особая песня –  «Шведская модель». В горбачевские времена пропаганда вбила в головы наших сограждан представление о неком идеальном  «социализме со шведским лицом». И до сих пор, когда речь заходит об упущенных возможностях, у нас принято со вздохом указывать на «шведский социализм». На самом деле изначально оценка шведского опыта была идеализированной, да и сама «модель» за десять лет претерпела серьезные изменения. Высокие налоги и бюрократия в начале девяностых привели Швецию к стагнации, к отставанию в развитии от других западных государств. Пришедшее в то время к власти правое правительство вынуждено было жестоко сократить социальные программы, облегчить налоговое бремя предприятий. И бизнес ожил. Со временем экономические правила в Швеции приблизились к среднеевропейским.

 

Еще у нас принято со вздохом указывать на Китай. Мол, мы проехали мимо «та-а-аких возможностей»! Однако опыт Китая не может служить аргументом в пользу социалистической альтернативы в экономике. И дело не только в том, что Китай – это иная цивилизация, что от китайцев нас отличает иная трудовая мораль, что Китай – гигантская страна с необъятным внутренним рынком… Дело в том, что нынешняя «китайская модель» не создана для вечного поддержания социалистического хозяйства. Она работает на медленный, безболезненный, но безвозвратный переход к рыночной экономике. И если у Запада и у Китая цели те же самые, то о китайской альтернативе говорить несерьезно.

 

Рынок безальтернативен

 

Левого варианта современной экономики не существует. Вероятно, какая-то альтернатива появится в ближайшие десятилетия, поскольку всех проблем победившая рыночная модель разрешить не способна, и противоречия - экологические и гуманитарные -  будут только накапливаться. Но на сегодня рынок безальтернативен. Драматизм ситуации еще и в том, что сегодняшний мир оказался настолько прошит сложнейшими международными правовыми, технологическими, информационными отношениями, что простых рецептов его улучшения не существует. Это век назад социал-демократ мог объяснить на пальцах любому рабочему «кто виноват и что делать» в мировой экономике. Тогдашний рынок по отношению к современному – это как двигатель вазовской «копейки» по сравнению с напичканным электроникой двигателем нового «мерседеса». То есть открыл капот – посмотрел с тоской на бесконечные провода и захлопнул. Причинно-следственные связи современной экономики зачастую могут проследить лишь эксперты, и общая тенденция заключается в передаче большинства решений с политического на экспертный уровень. На этом принципе строится, кстати, Европейский Союз.

 

Судьба левых –  подправлять



 

Любая, самая решительная в намерениях левая партия, если она ответственна перед своим народом, приходя к власти в европейской стране, может провести только весьма ограниченные реформы, чуть подправив, но сохранив в целом предыдущий курс правого правительства. Ибо резкое вмешательство государства в экономику быстро приводит к дисбалансу, к нарушению международных договоров, а, значит, к мгновенному оттоку капитала, к международным санкциям и прочим неприятностям, еще более осложняющим жизнь простого народа.

 

Как-то во фракции ЗаПЧЕЛ мы провели деловую игру: «Что бы сделало левое правительство, приди оно сейчас к власти в Латвии». Результаты были показательными – честный анализ последствий любого популярного в народе шага в экономике или социальной сфере приводил к безутешному выводу, что … так делать НЕЛЬЗЯ.  «А давайте понизим курс лата, чтобы оживить латвийский экспорт» - Это приведет к оттоку денег, к потере банковских накоплений, к инфляции и необходимости индексировать пенсии и пособия…  «А давайте раздадим малым предприятиям кредиты под государственные гарантии для создания рабочих мест!» - Это приведет к уменьшению кредитного рейтинга страны, к непредсказуемому росту бюджетного дефицита… «А давайте снизим налоги для градообразующих предприятий» - Это приведет к уменьшению бюджетных поступлений и к неприятностям в Европейском суде, если пожалуются предприятия-конкуренты…  «А давайте установим единую для всех аренду жилья» - Это потребует государственных субсидий тем частным домоуправлениям, где сборов с арендной платы не будет хватать на содержание жилого фонда... «А давайте увеличим пенсии сразу на двадцать латов» - так резко не получиться, ибо единственный и сомнительный резерв бюджета - это натовские деньги, на которые в случае левого правительства будет претендовать и медицина и образование…

То есть простых решений нет. А как бы хотелось.

 

Когда соловей поет басом



 

В наше время левые, приходя к власти, бывают вынуждены не только пересматривать большинство собственных популистских обещаний (или, что честнее – еще на выборах уходить от «социалистической» риторики), но и проводить… правые реформы. Например, консервативную пенсионную реформу в Германии ныне отстаивают… социал-демократы. Похожее урезание пенсионных благ (путем повышения, кстати, возраста выхода на пенсию) затеял и «красный президент» Бразилии Лула. Конечно, его трущобные избиратели далеко не в восторге, но глобальная конкуренция  требует сокращения налогового бремени на экономику страны. 

 

Значит ли все вышесказанное, что разницы между правыми и левыми более нет?  Она есть, но почти вся перешла в иную, неэкономическую плоскость. 

Комментарии


Символов осталось: