(1901 – 1976)
Анна Баркова родилась в Иваново-Вознесенске в семье сторожа гимназии. Она отлично училась, с детства пробовала перо в стихах и в прозе, с 13 лет зарабатывала уроками, проявляла серьезный интерес к исторической и философской литературе, ратовала за женское равноправие. В 1922 году выходит первый и последний прижизненный поэтический сборник Барковой с восторженным предисловием наркома просвещения Луначарского. Критики пишут о ней как об антиподе Ахматовой: «Россия раскололась на Ахматовых и Барковых». В 1922 году Луначарский приглашает Анну Александровну в Москву и устраивает ее на работу в Кремле в качестве своего личного секретаря. Но задержалась она там недолго, так как обладала излишней несдержанностью, в том числе и в выражении политических взглядов. А стихи писала такие:
«Печален», «идеален», «спален» –
Мусолил всяк до тошноты.
Теперь мы звучной рифмой «Сталин»
Зажмем критические рты.
А «слезы», «грезы», «розы», «грозы»
Редактор мрачно изгонял.
Теперь за «слезы» и «колхозы»
Заплатит нам любой журнал.
Баркову арестовали 25 декабря 1934 года – в начале массовых репрессий, связанных с «делом Кирова». Анна была приговорена к заключению на пять лет с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере. В марте 1935 из Бутырского изолятора она пишет наркому внутренних дел письмо с просьбой не ссылать ее, а «подвергнуть высшей мере наказания» – расстрелу. Нарком Ягода накладывает на письме неожиданную резолюцию: «Не засылайте далеко».
По очередному доносу в ноябре 1947 года Баркову отправляют во вторую «ходку» – на 8 лет в приполярную Абезь. В 1957 году, несмотря на «оттепель», ее арестовывают в третий раз (как всегда, по обвинению в антисоветской агитации) и заключают в лагерь в Мордовии (1958-1965). Из трех арестов, выпавших на долю «антисоветчицы» Анны Барковой, ни один не предпринят по разнарядке сверху, от власти, а все – после доноса «сбоку»: от товарищей на вечеринке (в 1934 году в Москве), от квартирной хозяйки (в 1947 году в Калуге), от соседей по дому (в какой-то заштатной луганской Штеровке, в 1957 году, когда уже не то что Ягоды, но и Сталина на этом свете нет).
Баркова слишком «груба» для традиционной женской поэзии. В ее творчестве мы не найдем грациозной игры с читателем, словесно– образного изыска, «таинственного мерцания поэзии Cеребряного века». Вместо этого – «раскаленный уголь», «сухие слезы», «улыбка дикого смущенья».
Днем они все подобны пороху,
А ночью тихи, как мыши.
Они прислушиваются к каждому шороху,
Который откуда-то слышен.
Там, на лестнице… Боже! Кто это?
Звонок… К кому? Не ко мне ли?
А сердце-то ноет, а сердце ноет-то!
А с совестью – канители!
Вспоминается каждый мелкий поступок,
Боже мой! Не за это ли?
С таким подозрительным – как это глупо!
Пил водку и ел котлеты!
Утром встают. Под глазами отеки.
Но страх ушел вместе с ночью.
И песню свистят о стране широкой,
Где так вольно дышит… и прочее.
1954
