С точки зрения широкого читателя, следящего за новинками литературы, прозаика и поэта Александра Илличевского (кстати говоря, по профессии он – физик) можно считать графоманом. Во всяком случае такое впечатление возникает, когда читаешь его книгу «Мистер Нефть, друг» (для ясности сразу скажу, Нефть в заглавии – это фамилия человека). Бывает, конечно, что в романе появляется «свет в туннеле», когда Илличевский вдруг начинает писать достаточно внятно, но даже эти фрагменты – натужны и неинтересны.
Вообще, признаюсь, когда я читаю книги Илличевского, мне каждый раз кажется, что меня разыгрывают, – подсовывают что-то заведомо нелитературное, выдавая это за высокую литературу. Во всяком случае я не сомневаюсь, что в советское время, несмотря на то, что, может быть, пару рассказов ему удалось бы напечатать в «толстых журналах», издательства его рукописи не принимали бы даже к рассмотрению.
С другой стороны, российские критики сегодня относятся к Илличевскому с придыханием, и это озадачивает. Но такая ситуация для русских литературных кругов очень характерна. В России во все времена получить престижную литературную премию означало войти в обойму особого благоприятствования. Илличевский уже год как ходит в лауреатах «Русского Букера», и это как бы обязывает критиков и издателей, да и многих читателей тоже, относится к нему соответствующе. В частности, выискивать в его книгах инновационность, особый смысл и прочее, и прочее.
Вот поэтому его и рекламируют не иначе как финалиста премии «Большая книга», как букеровского лауреата и еще – что ему особенно льстит – чуть ли не как последователя Платонова. Хотя в принципе для квалифицированного читателя, который должен уметь разбираться в литературных делах, все это ни о чем хорошем не говорит.
На авось
По сути, таким образом либеральная критика просто-напросто выставляет дымовую завесу, чтобы скрыть от наших глаз действительно стоящую литературу, – других толковых и по-настоящему талантливых авторов. Ведь что означает, если разобраться, – «двухлетний финалист Большой книги», как сейчас все пишут об Илличевском? Только то, что печатающее его книги издательство «Время» дважды выдвигало свою продукцию в лице Илличевского на премию, и оба раза он в лауреаты не прошел.
Кстати, тогда же, т.е. одновременно, издатель выдвигал его и на премию «Национальный бестселлер» – ровно с тем же результатом. Тут стоит напомнить, что в течение уже лет двадцати российские издательства, как и другие литературные организации, вообще взяли себе за правило выдвигать одновременно на все самые престижные премии почти каждый новый роман ныне действующих авторов.
И на Букера тоже. «Русский Букер» – я уже об этом писал – вообще премия одиозная. И по составу жюри, и по задачам. Это либеральная тусовка, привечающая литераторов не за мастерство, талант и творческие успехи, а исключительно по идеологическим соображениям. Так «Матисс» Илличевского, книга очень сырая, неровная и слабая, удостоился Букера за редкую тему. Как роман о бомжах. О чем члены жюри даже откровенно признавались в СМИ.
Как дышим, так и пишем
Дело в том, что Илличевского пока что вообще приходится воспринимать не как состоявшегося писателя (в том смысле, что уровень его мастерства прозаика уже не подлежит сомнению), а именно с точки зрения качества его книг – как они сделаны.
«Мистер Нефть, друг» – книга, написанная, я бы даже сказал – скомпонованная очень непрофессионально, абы как, с торчащими во все стороны хвостами. Хотя местами она читается довольно легко. Только мало их, таких «мест». Судя по всему, Илличевский – бегун на короткие дистанции. Он – это не трудно заметить – пишет свои романы кусками, компонует из сделанных в разное время заметок, этюдов и набросков. Часто ему отказывают вкус и чувство меры. Иногда даже кажется, что в нем сидит скриптоман, постоянно что-то записывающий, набрасывающий, как живописцы и рисовальщики, небольшие этюды. Не случайно, когда в начале «Нефти» у его героя отнимают бумагу, он не может удержаться и начинает что-то записывать на голых коленках.
Целые страницы в книге Илличевского настолько вымучены и длинны, что их скучно читать. Он может длинно, в деталях рассказывать, например, о том, как он чистит утром зубы прошлогодним порошком, как варит в кастрюльке на газовой плите яйца, как часами загорает на плоской крыше… А затем, словно цунами, в романе неожиданно начинается мощнейший накат псевдофилософской невнятицы, когда перестаешь понимать, что происходит с героями «Нефти» и с самим автором тоже – то ли нам предлагается описание сна, то ли искаженно воспринимаемой яви. Так же неожиданно эта невнятица сменяется вполне реалистически написанными эпизодами-новеллами, но как правило к делу никак не относящимися. Записанные, по-видимому, много раньше, они читаются как неплохие реалистические рассказы.
Вот и писал бы Илличевский на радость себе и другим рассказы, новеллы. Нет, ему романы подавай, хотя романным ремеслом он катастрофически не владеет. Формально его романы в лучшем случае тянут на повести, никак не больше. Ничего серьезней по масштабу повествования и жанровым особенностям у него не получается. Чуть что, он сразу теряет дыхание, четкое видение предмета (или перспективы) и сбивается на невнятицу.
Как признается сам Илличевский в той же «Нефти», действительность у него все время осыпается, как штукатурка со стены. И вот тут критики начинают сочинять о его романах всякую небывальщину, типа, что «Илличевский реализует тему радикальной связности поверх метафизических границ живого и неживого, жизни и смерти»… Не исключено, что еще немного – после того, как он издаст еще пару-тройку таких романов – его ко всему прочему объявят еще и величайшем мастером русской прозы. Надёжей российской литературы. У нас это любят.
Для кого – плохо, а для кого – хорошо
А на самом деле по всем своим параметрам его проза – это обыкновенный трэш. Что совсем не удивительно, если учесть, что сочинительством молодой выпускник физтеха, успевший немного поработать по специальности в Израиле и в Калифорнии, увлекся, возвратясь в Москву в роковом для России и для русской литературы 91-м году. Тогда рушились не только политические, но и все литературные устои. Трэш – это не искусство, а подделка под него. Часто демонстративная, вызывающая, даже агрессивная. Это претензия на сложное описание мира или, как однажды обмолвился сам Илличевский, желание писать так, чтобы не позволить читателю воспринимать мир ясно и незамутненно.
Замечательно по этому поводу сказал Сергей Чупрынин: «Трэш – это мусор, это, разумеется, плохо, но это так вызывающе плохо, что по-своему даже хорошо».
В этом – весь Илличевский. Претендующий в своих романах на постмодернистские игры в эстетизацию дурного вкуса. Он ловко косит под архисовременного литератора, маскируя под «новаторством» элементарное невладение словесной техникой. Ему нравится окунаться в свое бессознательное «я», а потом долго вытаскивать себя самого за ухо оттуда наружу. Это доставляет ему такое наслаждение, что он напрочь забывает о читателе, которому это читать скорей всего очень грустно.
Кто-то из критиков заметил, что тексты Илличевского напоминают «сочленение абстракции с документалистикой». Можно, конечно, предположить, что автор делает это расчетливо, но тогда неясно – зачем. Мне же кажется, что недостатки его письма – это не стиль, а неряшливость стиля. Он упивается и наслаждается своим словесным жонглерством, ни минуты не задумываясь, каково читать это всем его визави, читателю. Воспринимает ли вообще читатель все написанное им так же, как он сам. Скорей всего – нет, не воспринимает. Желаемого эффекта проза Илличевского не производит. У него что ни выстрел – все мимо.
Илличевский может внезапно и без надобности – прямо среди фразы, только потому, что его так повело, – перейти на стихотворную речь. (Это, между прочим, не его изобретение, а своеобразная мода. Только у других такое сочетание белого стиха с сермяжной прозой делается искусно, мастерски, чего не скажешь об Илличевском). И тут же он, как ни в чем не бывало, возвращается в прежнее измерение. У него нет элементарного чувства стилевой целостности, соразмерности – т.е. обычного чувства меры и такта. Чем, кстати, объясняются и его часто несуразные пируэты мысли, т.к. стиль и мышление – едины.
Мне могут возразить, что такая безвкусица – одна из отличительных особенностей постмодернизма. Так-то это так, только в искусстве – по определению – безвкусица тоже создается со вкусом. Тогда как Илличевский в этом полный аналфабет. Полагающий, что коли он – сочинитель, то ему позволено все. Вплоть до грамматических и орфографических ляпсусов, которыми он грешит тоже довольно часто и навязчиво.
Местами Илличевский старается писать смешно, иронично, только смеяться мне в этих случаях совсем не хочется. Его юмор – сомнительного качества и часто дает конфузный эффект – вызывает не смех, а недоумение. Шутки его для прозаика непозволительно неуклюжи, как, например, «стук сталинских копыт в 53 году» – очевидно, подразумевалось выражение «отбросить копыта».
Но самое странное в «Нефти» – это то, что называется стрельбой по воробьям из пушек. Практически мы наблюдаем в романе почти полное отсутствие предмета разговора. Во всяком случае за чащобой используемых художественных (и нехудожественных) средств не видно, чего ради и о чем автор затеял писать свой роман. Удивительный случай – читаешь книгу и никак не можешь уразуметь, что, собственно, хотел ею сказать автор.
В одном интервью Илличевский обмолвился, что с детства любит книги читать с конца и что романы свои тоже пишет подобным образом. Но дочитав «Нефть» до финала, начинать ее перечитывать… Даже если не с конца, а сначала – это чересчур. Тем более, когда в мире осталось еще столько не читанных замечательных книг. Нет, пусть он, конечно, – физик, поэт и прозаик,– пишет что хочет и как хочет, но это совсем не значит, что мы обязательно должны все написанное им читать и перечитывать.
