Начать хочу с того, что многих, скорей всего, озадачит или позабавит: Набоков никогда не был писателем. Это самая большая его мистификация.
Нет, я, разумеется, далек от мысли, что все подписанное его именем сочинено не им, а каким-то другим человеком. Это действительно он и никто иной написал множество романов, рассказов и пьес. Только что опять, после долгого, почти десятилетнего перерыва, сразу вышли семь книг его произведений – практически все самое лучшее, что принадлежит его перу. И написаны они мастерски.
Но… почему-то об этом никто не считает нужным сказать – писательство для Набокова всегда было только хобби, приносившее хорошие деньги. И не более того. Почему, собственно, он даже не задумывался, чей он писатель, а на старости выкинул, пожалуй, самый вздорный из своих финтов – потребовал, чтобы его считали американским автором. И это несмотря на то, что в эмиграции всю жизнь твердил о том, что мечтает когда-нибудь вернуться в Россию. Пусть даже только «одними своими книгами».
Писательство отнимало у него много времени, но гораздо серьезней он относился к энтомологии. Бабочки – порхающие, машущие крылами – которыми он заполнял специальные коллекционерские коробки, были главным делом его жизни. Несколько раз он подолгу даже работал по этой части в музеях и институтах. А литературная работа была для него, как бы это сказать… – так, занимательной игрой, наваждением, шахматной партией наконец, которая, как дурной сон, никак не могла закончиться.
Мало кто знает, что кроме литературных опусов у Набокова имеются серьезные научные публикации и даже открытия. Как энтомолог он считался в мире признанным авторитетом. И останься он в России (как судьба играет человеком!), мы вместо Набокова-романиста, может быть, имели бы не менее известного ученого Набокова.
Что касается бабочек, у него доходило до смешного. (Вообще, его жизнь – во многом трагифарс, что самому Набокову, кстати, доставляло удовольствие). Будучи уже в Крыму, он собирался отправиться добровольцем в Белую армию. Но с оговоркой: не сразу, а лишь когда закончится сезон бабочек.
Энтомолог в литературе
Сочинительство было для него как бремя. Как сизифов камень. Его затаскиваешь в гору, он скатывается вниз, и надо все начинать сначала. Правда, труд этот не был в тягость – Набоков любил составлять головоломки. Это еще одно доказательство, что он не был писателем в обычном смысле слова. Поучать, витийствовать – не в его духе. Сермяжной правде он охотно предпочитал любой, пусть даже самый заурядный розыгрыш, выше реальной действительности ставил свои выдумки и фантазии, а проповедь каких бы то ни было нравоучений считал делом гиблым и даже безнравственным.
Он обожал парадоксы и был не столько писателем, сколько игроком. Разве что играл Набоков не в карты и рулетку, а в шахматы и паралитературу. Лучший его роман «Защита Лужина» – это больше, чем литература. А роскошный «Дар»? Если читать «Дар» просто как роман, можно уснуть. А «Камера обскура»?… Его романы неисчерпаемо изобретательны. За одним дном в них обнаруживается другое, а за вторым и третье. Потому они пьянят, как легкое вино или предчувствие кессонной болезни. Это бабочки, которых нельзя поймать сачком. Можно только восторгаться ими, особенно если вы в душе тоже игрок.
Впрочем, лучше сказать иначе: феномен Набокова в том и заключался, что и в литературе он вел себя как энтомолог. Как коллекционер, гоняющийся за литературными бабочками, чтобы их препарировать. Не случайно Набоков считается в литературе первым постмодернистом. И не случайно он так упорно не хотел признаться, что читал роман Кафки «Процесс». Верней, что читал его до того, как сочинил «Приглашение на казнь». Он не хотел раскрывать свой творческий метод – метод литературного прозектора-пародиста. А ведь именно этим занимались потом все постмодернисты, только делали это обычно топорно, тогда как у Набокова все получалось просто виртуозно.
И не только у Набокова. Точно так же, например, Бунин примерно в те же годы в своем «Чистом понедельнике», можно сказать, воспроизвел конструкторские части романа Газданова «Вечер у Клер». Это поветрие – перепевать друг друга, откликаться на чужие произведения и перекликаться или, как еще говорят, перемигиваться с ними, популярно в западной литературе до сегодняшнего дня. Набоков это делал повсеместно. Так написана «Лолита», «пародирующая» сразу несколько бульварных западных романов. А например, «Отчаяние» целиком соткано из перепевов «Двойника» Достоевского и его же «Преступления и наказания». Тут даже нарочно коверкается язык, чтобы было «под корявый стиль» Достоевского. Даже самый первый роман Набокова «Машенька» в этом смысле не без греха. В нем легко просматривается конструкция пушкинского «Евгений Онегина»…
Другое дело, что все написанное Набоковом воспринимается досужим читателем как замечательная и совершенно самостоятельная проза или даже беллетристика. Из какого «сора» выращен набоковский цветник, обычному читателю неизвестно и неинтересно.
Холодный ум парадоксалиста
Еще одна сторона набоковского феномена заключается в том, что никто другой из живших на Западе русских писателей не знаменит так, как Набоков. Известность пришла к нему с первым же романом «Машенька». Между прочим, как он сам утверждает, почти целиком автобиографическим. Читатели были заинтригованы его слогом, ароматом, атмосферой. И глубоким чувством одиночества оказавшегося без родины человека.
А уже после второй книги «Король, дама, валет» всполошилась и критика. В газетных откликах царила растерянность: блистательно написанный роман, как и «Машенька», полностью выпадал из гуманистической традиции российской литературы. Это казалось новым словом в русской словесности. Холодный ум парадоксалиста восхищал и настораживал одновременно. О литературной игре и литературных «предтечах» еще никто не догадывался.
Популярность Набокова росла с каждой новой книгой. Одни читали его романы, как легкую беллетристику, других, напротив, привлекала глубина, таинственная и беспросветная. И тех, и других восхищал набоковский язык.
О романах Набокова можно сказать словами другого загадочного писателя, автора «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла, что книги его, похоже, значат больше, чем предполагал он сам. Что-то у них с Кэрроллом есть общее. Недаром Набоков, кроме пушкинского «Евгения Онегина», взялся однажды и за перевод сказки Кэрролла. Разумеется, на русский язык. Его детская книжка «Аня в стране чудес» сегодня стала библиографической редкостью. Хотя вполне могла бы издаваться часто, и ее охотно раскупали бы для детей.
Серьезное несерьезное
Во времена перестройки его так обильно издавали, что лавина его собственных книг и литературы о нем буквально накрыла читателя с головой. Потом надолго наступило затишье. В статьях о нем до сих пор сквозит какая-то потерянность и недоумение перед непривычными для русского читателя парадоксами, изощренной игрой ума, неожиданными провокациями и шарадами. Что касается литературных традиций, набоковеды по-прежнему рассуждают о холодности писателя, беспристрастности и полном безразличии к своим героям и ко всему о чем он пишет. В лучшем случае комментаторы стремятся расшифровывать его «кроссворды» и выявлять литературные аналогии.
Только должен заметить, что, например, ту же «Лолиту» Набокова гораздо интересней читать как увлекательный роман, чем выискивать в нем сложные сочетания пародии с перепевами мало известных нам литературных произведений других авторов.
Кто-то сказал, что сложность набоковской прозы в том и состоит, что надо разобраться в каждом хитроумном намерении автора, серьезном и несерьезном одновременно. Я думаю, это неверно. Вряд ли Набоков мудрствовал лукаво в своих романах только для того, чтобы потом мы разгадывали его шарады. Если вы что-то интересное подметите, разгадаете его потаенный ход – очень хорошо, замечательно, один ноль в вашу пользу. А коли нет, не беда. По нулям. Главное, чтобы проза произвела на вас впечатление, а как она сделана, «из какого сора», вас беспокоить не должно.
Гораздо важней понять другое. Верно ли то, что Набоков так уж аморален и беспроблемен, как это всегда утверждали его критики? Так ли уж он холоден и формалистичен, как писали о нем недоброжелатели и завистники? И в чем его «безыдейность»?
Если вдуматься, литература безыдейной не бывает по определению. Иначе это не литература, а что-то совершенно другое. Те же, кто в последнее время не устает долдонить о том, что она может и даже должна быть безыдейной, просто не удосужились разобраться, в чем ее функция и назначение.
Во всяком случае вся восточная литература всегда была непременно идейной. И западная, включая русскую, – тоже. Иначе, повторяю, она не называлась бы литературой.
Что касается конкретно Набокова, тем он и привлекателен, что круг его предпочтений, как и сами представления о нравственности и человеческой самодостаточности, просто несколько иные, чем это было принято до него и в русской, и в западной словесности. Мы привыкли к определенным стереотипам. К тому, что литературное произведение развивается в рамках понятий о противоборстве добра и зла. А вот романы Набокова лежат вне этого пространства, и в этом все дело. У него другой подход – его интересует не борьба противоположностей, а их сочетаемость и взаимопроникновение.
Главные темы Набокова – это перетекание судьбы в рок, любви – в ненависть, искусства – в пошлость, естества – в автоматизм. У него – и это важно – другая этика. Как у человека, вырванного из привычной среды и обреченного на полное одиночество.
* * *
Тут мы подошли к самому главному. Дело в том, что западный мир русским человеком обычно воспринимается как мир свободы, независимости, «освобождения от тоталитарного режима». Набоков на это смотрел иначе. По сравнению с той Россией, которая до конца жизни для него оставалась «потерянным раем», Запад, конечно же, находился в его представлении вне этого рая, и потому воспринимался Набоковым наоборот – как мир несвободы и пошлости. О чем, собственно, он во всех своих романах и писал. Его соотечественники-эмигранты понять это были не в состоянии. Как не могут понять и простить ему этого многие российские критики.
