Как только эта книга появилась на прилавках, о ней заговорили: «Улицкая написала новый роман, вы читали? Нет? Обязательно прочтите».
«Даниэль Штайн, переводчик» — книга сложная. Хоть и читается легко, как будто листаешь папку с документами. И впечатление о ней тоже непростое. С одной стороны, это всем надоевший еврейский вопрос. Причем уже не только еврейский, но и немецкий, и арабский тоже. Перефразируя Улицкую, можно сказать, роман этот о том, как трудно быть в нашем мире евреем, как трудно быть немцем и как трудно быть арабом.
Можно подумать, русским быть легко. Но об этом вы ни слова в книге не найдете. Хотя все евреи, о которых идет речь в романе, — российские, русским языком изъясняющиеся и на русской культуре выросшие.
Книга с двойным дном
Сперва создается впечатление, что это еще одна книга о Холокосте. О том, как истребляли евреев во время фашистской оккупации. И что удивительно, почему–то именно, когда читаешь Улицкую, неожиданно задумываешься — что же это за народ такой необыкновенный? Их вели на расстрел толпами и всегда как агнцев на заклание. Разумеется, мужчина может быть слаб, он может быть труслив, и все такое прочее. Непонятно другое. Почему, отлично зная, что, не сопротивляясь, все равно погибнешь, ни один мужчина среди них во время расстрела ни разу не пытался хотя бы заслонить собой свою женщину и своих детей?
В голове это не укладывается, и Улицкая — ее роман ведь философский — нигде над этим жутким феноменом тоже не задумывается.
Правда, именно в ее книге мы читаем, как главный герой, еще подростком, в оккупированном белорусском городе, назвавшись поляком, устраивается работать переводчиком в гестапо и регулярно сообщает в гетто о готовящихся расправах над евреями. Это и есть Даниэль Штайн — человек очень странный, не такой, как все. Потом, уже в советское время, он ко всему прочему еще и служит каким–то чиновником в НКВД. И, наконец, когда начинается исход евреев из СССР, уезжает в Израиль. Там он, теперь уже в роли католического священника, восстанавливает из руин небольшую церквушку и создает приход. Его героизм очевиден, но его феномен опять же удивителен и непонятен, как и непротивленчество фашистам его соплеменников. Штайна, как солому, носит ветром по миру, и он в каждой новой ситуации находит способ быть нужным и полезным близким ему — по вере или по убеждениям — людям.
И вот тут вдруг начинаешь понимать, что, с другой стороны, этот роман — намного шире. В последней части Улицкая вообще открещивается от каких бы то ни было национальных и расовых проблем. Причем такое впечатление, что к этому она приходит постепенно, в процессе работы над книгой. Она как будто сама неожиданно для себя прозревает и занимает позицию выше тех границ, которые почему бы то ни было разделяют людей.
«Даниэль Штайн, переводчик» — роман о том, что все люди едины, одинаковы, и верят они, даже если считают себя неверующими, в одного, общего Бога.
Литературный прорыв
Тут надо вообще сказать, что российская литература в последнее время очень изменилась. Она как будто сбросила с себя то ли шоры, то ли путы или темные очки. А может, клоунскую маску, под которой долгое время прятала свое настоящее лицо.
Как бы там ни было, сейчас лидируют и уже задают всему тон не паясничающие постмодернисты и сочинители легкого чтива. Вперед вырвались такие авторы, как Быков с романами «Пастернак» и «ЖД» и Улицкая с «Даниэлем Штайном». Они — буквально за какие–то последние два–три года — сделали крутой вираж и увлекли за собой все, что еще оставалось в России близкого к ее прежней прорицательно–реалистической словесности, будь то поэзия, проза или то, что теперь модно называть в литературе non–fiction.
Не случайно все три названые книги как бы соединяют в себе эти направления вместе. И что еще любопытно: вряд ли хоть одна из них могла быть издана в России за последние восемьдесят–девяносто лет. По совершенно разным, кстати говоря, причинам. Что касается «Даниэля Штайна» — потому, что этот роман, по сути дела, написан о Боге, о религии и о том, какую роль между ними предназначено природой играть человеку. Сложнейшая, между прочим, тема, в русской литературе она не поднималась десятилетиями. И вот появилась такая книга. Не это ли лучшее свидетельство тому, что роман Улицкой — явление знаковое для российской литературы?
Я уверен, что в нынешнем году,— нравится нам этот роман или не нравится (тот же Быков, к примеру, назвал его скучнейшим), — «Даниэль Штайн» получит премию Букера, «Национальный бестселлер» или «Большую книгу». А, может быть, и сразу все три вместе или две из них. Уж очень он необычен, а премии сегодня даются именно за это.
Необычен не только по тематике, но и в еще большей степени тем, как и из чего он сделан. Между прочим, — наверное, стоит об этом предупредить читателей — в «Даниэля Штайна», как и в любую умную книгу, тем более такую непривычную по манере исполнения, надо вчитаться. Надо суметь не поддаться первому побуждению — книгу отложить.
Новый реализм
Совершенно случайно, все время колеблясь, как лучше использовать материал, Улицкая написала роман в очень модной сегодня, ультрасовременной манере. В последнее время много стали говорить о «театре. док» и «кино. док». Это новое направление, основанное на почти натуралистическом воспроизведении жизни. Некоторые его называют «новым натурализмом» или «новым реализмом». Время покажет, кто прав, а сейчас важно то, что в театре и в кинематографе стали появляться режиссеры, которые стремятся показать реальность, как живую фотографию. С точностью документа. Т.е. использовать нашу заурядную, обыденную повседневность в искусстве как документ.
Так вот теперь уже стали появляться и «романы. док». «Даниэль Штайн» — один из них. Самый яркий экземпляр. В нем нет авторского текста. Роман «склеен» из реальных документов, писем, дневников, интервью, газетных вырезок и даже выдержек из энциклопедических словарей. Впрочем, это только так кажется, что все они настоящие. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы рано или поздно догадаться, что многие из приводимых в книге документов автор получить нигде не мог. Некоторые из них — в хорошем смысле слова — сфальсифицированы. Правда, какие именно, сразу не определишь.
Тем более, что и сама писательница вводит нас в заблуждение. Например, в письмах к своей испанской переводчице, которыми у нее заканчивается каждая часть книги, Улицкая признается, что конкретно такого Штайна то ли не существовало, то ли она с ним никогда не встречалась, и называет его фигурой вымышленной. В другом месте, во врезке к отрывку из книги, опубликованному еще до ее издания, Улицкая говорит, что был такой реальный человек. Это — Даниэль Освальд Руфайзен, монах католического монастыря в Хайфе. Он действительно работал в конце войны «в гитлеровской жандармерии и спас сотни жизней своих соплеменников»…
Впрочем, был или не был, придуман он наполовину или целиком — совсем не важно. Если даже своего героя Улицкая придумала, это делает автору только честь. Настолько умно и тонко это сделано.
Другое дело, что читая роман Улицкой, нам надо быть готовыми к «издержкам жанра». Как и «театр. док», и «кино. док», роман изобилует ненужными деталями и подробностями. Но тут есть простой выход — книгу можно читать, пропуская неинтересные эпизоды. Зато она в целом представляет широчайшую панораму еврейской жизни после Холокоста, с историческими экскурсами в годы войны. Героев Улицкой время раскидало по миру — здесь, кроме России, и Ближний Восток, и Европа, и Америка, и, если я ничего не путаю, Австралия с Африкой тоже. Трудно показать такой диапазон в традиционном романе. Документальность в этом случае — удачный прием. Кому–то, может быть, интересней будет читать фрагменты дневников — они больше всего похожи на прозу. Но это кому что нравится.
А вообще вряд ли в книге многое сочинено. Хочется верить автору, когда она пишет в самом конце: «Я ужасно устала. Я не настоящий писатель, и книга эта не роман, а коллаж. Я вырезаю ножницами куски из моей собственной жизни, из жизни других людей, и склеиваю «без клею» живую повесть на обрывках дней».
