(1891 — 1938)
Из письма Осипа Мандельштама Юрию Тынянову от 21 января 1937 года: «Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию, но вскоре стихи мои сольются с ней, кое–что изменив в ее строении и составе…» Поэт оказался прав — все исполнилось, все сбылось. Мандельштам не только вернулся к читателю из небытия, но и стал знаковой фигурой в русской поэзии, весьма серьезно повлияв на ее развитие. Хотя после того как 27 декабря 1938 года в пересыльном лагерном пункте под Владивостоком тело умершего поэта бросили в безымянную могилу, о Мандельштаме помнили уже очень немногие. Только в 1973 году в СССР выпустили в свет куцый томик «Библиотеки поэта» с позорным предисловием, в котором было написано: «Одним из самых серьезных заблуждений Мандельштама была мысль об особой миссии поэта и о его особом поэтическом языке»… А для окончательной юридической реабилитации Осипа Эмильевича время пришло только в 1987 году. А потом и Алла Пугачева запела: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», «Жил Александр Герцович…», «Я наравне с другими хочу тебе служить…»
Его необычайный дар проявился уже в ранних поэтических опытах: в стихотворениях первого сборника Мандельштама «Камень» почти не заметно печати ученичества. Даже самые суровые критики не могли не отметить изящества формы и глубины мысли таких, например, строк:
Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло…
Одно время Мандельштам принадлежал к «цеху» акмеистов. Объединение это, декларативно провозглашенное Николаем Гумилевым и Сергеем Городецким в 1912 году, в достаточной мере было формальным. Уж очень разные поэты были в нем представлены. И если Николай Гумилев был прирожденным организатором и бойцом, то представить себе Анну Ахматову и Осипа Мандельштама, борющимися за «дело акмеизма», просто невозможно. В результате акмеизм вошел в литературоведческие словари, а Мандельштам и Ахматова пошли каждый своим трагическим путем — в гордом одиночестве…
После Октября Мандельштам не раз мог покинуть Советскую Россию. Но он остался в стране, где его не печатали и не признавали, где он был, по сути, бездомным, и где ему, в конечном итоге, была уготована судьба мученика. Мандельштам всегда писал так, как думал. И здесь нет упрощения. Он мог обманывать и ошибаться в быту, но в творчестве был предельно честен. В 1933 году он написал стихотворение о Сталине «Мы живем, под собою не чуя страны…». Написал правду о человеке, который уже стал «великим вождем и учителем». Тем, кто его читал, было страшно не за поэта, — было страшно за себя. И кто–то донес, как это водится. В 34–м Мандельштама арестовали и приговорили к трем годам ссылки, которые он вместе с женой Надеждой Яковлевной провел в Воронеже. В 1938 году его вновь арестовывают по доносу и приговаривают к 5 годам лагерей за «контрреволюционную деятельность». «Поэзия — это власть, раз за нее убивают», — говорил поэт Анне Ахматовой, которая навестила его в воронежской ссылке в 1936 году. И его убили.
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за 10 шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову дари’т за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933
