До полуночи оставался час. Полная луна, чуть стертая, как ластиком, с правого боку, бежала меж черных стволов деревьев, преследуя машину. Скользкий ледяной серпантин темной лесной дороги вел, казалось, в саму преисподнюю. Что было самой большой неправдой из неправд…
С неделю назад позвонила Людмила Родиoнова, олайнский депутат «пчел», и позвала… покупаться. В проруби. В Крещенскую ночь.
Ну, купатьтся-не купаться, а посмотреть, как что бывает, — почему бы и нет? Кто ж знал тогда, что аккурат в эту ночь столбик термометра опустится до и ниже минус двадцати. Однако, давши слово…
Дороги всего минут сорок, но когда колеса буксуют на льду, машину поводит, кругом тьма-тьмущая, и руки мерзнут даже в машине, путешествествие дальше-больше превращается в происшествие.
В такую ночь все кошки не серы, а черны. И загадочны, как свет прожектора и факелов, неожиданно объявившийся во тьме. И чувство, что ты угодил на самый что ни на есть край свет.
Край света назначен на озере Бабелите, что в двух шагах от шумной даже в полночь магистрали Бривибас. На краю его скромный домик спасательной станции, причал и…
Нет-нет, не прорубь – купель. В такую ночь — купель. У купели двое в красных, блестящих в свете огней куртках упрямо толкут лед, моментально застягивающий хрупкой колючей пленкой прямоугольник открытой воды размером метра два на четыре. Сразу вспомнилось из детства: лизнешь в мороз языком ручку двери, язык приклеется.
Прислушиваемся мы с Сашей Шамровым, фотокорром Ракурса, приглядываемся. Не токмо по долгу службы, скорее бодрости духа для. Ибо никому здесь, кроме нас двоих, не страшно ни в воду нырять, ни на ветру чуть ли не в чем мама родила стоять. Сотоварищи наши этой ночью не просто люди, как ты, да я, да тысячи спящих в этот полуночный час. Они – моржи. И Людмила, нас в эту полночь отправившая, тоже. Морж Людмила, как почти все здесь, со стажем. В двадцать с лишком лет. Но чтобы ночью, чтобы в Крещение — это впервые, и это решило все.
Натягиваю варежки на руки, носки на ноги, чтоб не оставить ненароком лоскутьев собственной кожи на лесенке, и — вперед. Не вперед – вниз. В купель. Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Господи, помилуй! Помилуй, Господи.
Саша носится вокруг с камерой, камера бунтует, двадцать с лишним мороза ей, видите ли, не нравится. Но и Саша сломался. Днем: «Я что – сумасшедший, в такой морозище?!», ан тоже, как все, — в воду. Ночь-то какая….
Ноги утыкаются в дно, глубина по грудь, значит, — присесть. Раз, два – три!.. Фр-р-р, и бегом, по лестничке вверх, по льду к спасительной печке и людям.
А люди те безмятежны, как у берега теплого южного моря. На столе термосы с чаем, пара-тройка бутербродов и бутылка «Кагора», на всех одна. «Кагор», вспоминаю, вино церковное. Марина, как бы подтверждая, что в эту ночь не просто моржовий заплыв, произносит вслух молитву. Длинную, я такой наизусть не знаю. Петр, человек в летах, но бывший десантник, а потому всегда в форме, пытается вспомнить, когда в первый раз забрался в холодную воду; не определился, получалось — всю жизнь, сколько себя помнит, купался. Еще раньше Гунтис проговорил, что для всех, и латышей, и русских, вода в эту ночь святая и целебная, и, рискуя снова сорваться в полуночную купель, все наливают воды в банки, в бутылки, что попадется под руку.
Людмила поглядывает на нас искоса. Побаивается за новобранцев? Вот ведь коллеги из «Часа» не рискнули же…
Мы с Сашей гордо заявляем, что все совсем не страшно. В ответ улыбки: а чего страшного, в воздухе двадцать, в воде — минус шесть. Как, значит, в теплую ванну.
…На обратном пути все стало иначе. Тихо, чисто, светло. И будто теплее. И россыпь ярчайших звезд над лесной дорогой.
На следующий Саша скажет, что как стряхнул этой ночью, умылся от всей накопившейся за годы дури. Хотя с Богом, говорит, отношения у него всегда были сложные.
