К тому, что историю искажают без зазрения совести, мы уже привыкли. Или почти привыкли. И все равно нужно стараться донести до новых поколений как можно больше правды о страшных моментах истории 20–го века. И не через десятые, сотые руки, а из первых уст. Поэтому предлагаю читателям беседу, в которой мои вопросы были только уточняющие. Я старался как можно точнее передать слова участника давних событий Василия Васильевича БРУСОВА. В детстве он испытал на себе всю прелесть саласпилсской «исправительно–трудовой тюрьмы», как ее назвали в недавно вышедшей книге по истории Латвии.
Кто в добровольцах
— Родился я в 30–м году в селе Афоникино Псковской области, жили мы благополучно, своя корова была. Я в школу ходил. В 1941 году пришли немцы. Изрядно обобрав население, они пошли дальше с фронтом, оставив вместо себя чехов.
— Чехов?.. Но Чехия была первой страной, на которую напал Гитлер. Как же они оказались на его стороне?
— Чехи там были по принуждению, что было сразу заметно. Вели себя тихо, никого не трогали, ничего не отнимали. Вот в этом–то и их отличие от латышских добровольцев, которые, когда сменили чехов, первым делом начали отстрел курей. В марте 1943–го смотрю — напротив дома из сугроба торчит пулемет. Я почувствовал неладное. И точно, через несколько часов врываются в дом латышские эсэсовцы и кричат на ломаном русском: «Быстро одеваться и выйти вон». Погнали пешком в соседнее село, где уже ждали машины. На них нас отправили в Остров (Пушкинские Горы), там погрузили в ж/д вагоны, в которых не было ни нар, ни соломы. Подошли несколько латышских офицеров СС и сообщили, что теперь они, наши хозяева, везут нас в Латвию, где «подлые партизаны» не будут мешать нам «добровольно работать» на благо рейха.
— А как вы распознали среди офицеров именно латышей?
— У них форма такая же, как у немцев, была, но на пуговицах шинели теперь всем известный символ — три звезды. Закрыли нас на крючок, на окнах проволока. Так мы стояли пять часов. Холодища страшная, а мы полураздетые. К ночи, наконец, нас повезли. Старшие садились на пол и прижимали к себе детей, пытались их согреть.
«Исправительно–трудовая тюрьма»
— К утру приехали в какое–то место. Выходим из вагонов. У каждого выхода по три автоматчика. «Трехзвездочные офицеры» нам скомандовали: «Идите туда!» После этого три километра — «марш–бросок» по снегу. Ну а там, вы уже, наверное, догадались, нас ждали известные из советских учебников истории бараки концлагеря Саласпилс. Нагнали нас так плотно, что, несмотря на трехэтажные нары, повернуться было практически невозможно.
Днем пришли женщины с плетками — как я потом выяснил, они с ними никогда не расставались — и начали сортировку. В первую очередь разделили детей и взрослых. Нас привели в новый барак, где, слава Богу, хотя бы сено было на нарах. Вечером принесли «ужин»: алюминиевую кружку кипятка и пятьдесят граммов хлеба с опилками. Поле этого вернулась одна из надсмотрщиц и приказала всем немедленно спать. Кто–то из старших выкрикнул: «Жрать хочется!». Тут она, подтягивая на поводке овчарку, говорит: «Сейчас мы вас накормим! Кому тут хочется жрать?!» После этого все затихли. На утро те же пятьдесят граммов хлеба и кружка кипятка. И так месяца три подряд. Обеда практически никогда не было. Иногда только приносили днем бочок с какой–то баландой. Кто урвет полчерпачка, а кому и того не достанется. Что там было, капуста или бураки, я так и не понял. Периодически заходили брать кровь и делали какие–то уколы…
— И что, все три месяца вы не выходили из бараков?
— Да. Только в туалет и обратно.
Перемена участи
— В начале июня вызывают нас всех, по фамилиям. Тогда я впервые за три месяца снова увидел мать и отца. Пригнали подводы, на которых нас отвезли в Скривери в имение «Ирбис». Там хозяйка хорошая попалась, поселила нас в зерносушилке, полной сена, даже одеяла дала. Со мной там работали девчата из Иваново и мать с дочерью из Смоленской области. Вот там я и услышал рассказы о добровольном латышском легионе СС, который сжигал все на своем пути, включая дома и сады.
— Пока на хуторе жили, не возникало мысли сбежать к партизанам?
— Во–первых, каждый день нас проверял волостной патруль. Во–вторых, хозяин каждого хутора считался айзсаргом, и если бы заметил незнакомого, тут же сообщил бы куда надо. А в–третьих, ни малейшей информации о партизанах у нас не было. Если бы была хоть какая–то связь, многие бы пошли в партизаны.
— А хоть какая–то информация о положении на фронте была?
— Хозяева с нами не разговаривали. Но мы слышали близкие разрывы снарядов. Видимо, в марте 1944 года фронт был уже близко, и приехал полицейский, хозяин позвал всех к себе и сообщил, что нас отправляют в Германию.
Снова станция, вагоны. На этот раз везли нас долго. По пути разные остановки и дезинфекции. Много позже, уже в наши дни, мне пришел ответ из Германии, что проехал я тогда через четыре лагеря, пока не довезли нас до конечного пункта — в лагерь под Менденом на пятьсот километров западнее Берлина. Комендант собрал всех на площадке и через двух переводчиц–украинок сообщил: «От фронта мы вас увезли далеко. Бояться вам больше нечего.
— Условия были лучше или хуже, чем в Саласпилсе?
— Лучше. Солома на нарах была. Кормили лучше: с утра и вечером граммов 100 хлеба, в обед — черпак баланды. Детям даже иногда после работы разрешали у бараков поиграть. Зверствовали меньше. Была, правда, одна баба с плеткой, при ней не дай Бог случайно с тропинки на травку ступишь, сразу же плетью получишь…
— Работали?
— Да. Между нами распределили работу: кто постарше, пошел прокладывать трубы, а я попал в цех, который находился в пятистах метрах от барака, — полагалось заколачивать в капсулы для снарядов графит. В конце рабочего дня приходил мастер, и если видел, что косо забили, а такое случалось часто, бил палкой. Кстати, у нас там даже «зарплата» была 1,5 — 2 марки в месяц. Правда, купить на них ничего нельзя было. Если только немкам, работавшим по соседству, удавалось через забор просунуть. Но они тоже боялись — если полицейский увидит, еще ничего, а вот если надсмотрщики из гитлерюгенда, получили бы побольше нас. Взрослые работали по 16 часов в день, дети по 8. При выходе из цеха всех обыскивали. До лагеря нас провожал полицейский с собакой. Раньше на пути был забор с воротами, а потом его разбомбили английские самолеты. Немцы восстанавливать его уже не стали, все равно бежать некуда, да и сил ни у кого на побег не было. Так мы и жили до самого освобождения.
— А как освободили?
— Освободили нас в 1945 году американцы. На работу тогда уже никто не ходил. Сидели в бараках и ждали, что будет. Боя практически не было. Американцы подъехали на танках, постреляли издалека по казармам, снялись и ушли. Потом вернулись, прокатились мимо бараков, но немцев к тому времени уже и дух простыл. После этого мы еще четыре дня находились в лагере и не знали, что делать. Наконец, американцы снова приехали. Перевели нас в бывшие немецкие казармы. Кормили отлично: когда хочешь, белый хлеб, колбаса и галеты с чаем, на обед суп. Наши приехали только осенью и стали нас развозить по областям — где кто живет.
Ужас
— А что было самое страшное?
— Было это в Саласпилсе. У нас там девочка одна была, годиков четырех, она все время стонала. Как–то я вышел по нужде, возвращаюсь и вижу картину: эту девочку тащит за ногу полицай, а рядом одна здоровенная надсмотрщица с плетью. Заметив, что я на них смотрю, она мне как со всей дури этой плетью врубила. Я упал и вижу, как полицай этого ребенка с размаху головой об стенку. Потом, говорят, в туалет выбросили…
— Это были латыши или немцы?
— Латыши. У нас в Латвии было 18 лагерей, так в них даже комендантами были латыши. Зверствовали они больше немцев. Иногда немцы приезжали с проверкой и наказывали палкой начальника лагеря за то, что много стреляет. Они приказывали стрелять только провинившихся, а тот перепьется и давай развлекаться: выводит расстрельную команду и — в Бикерниекский лес.
— А там разве убиты были не только евреи?
— Евреи там, где монумент, а дальше еще есть места. Там всех подряд стреляли. Об этом многие до сих пор не знают. Как–то уже через много лет после войны работал я в автобусном парке. У нас был лодочный кооператив на Кишозере. А замначальника в нем был латыш. Звали его все Мартыныч. И вечно он недовольный ходил. Я тогда на рейсовых в Евпаторию ездил, привез ему оттуда корзину фруктов. После этого мы за водочкой разговорились. Я и спрашиваю: «Мартыныч, что это вы вечно недовольным ходите» А он мне отвечает: «Недоволен я, Вася, советской властью». А чем же, спрашиваю, она вас не устраивает — должность у вас неплохая, платят нормально, да и по–русски вы неплохо говорите. «Это все так, да только несправедлива она. Начальник лагеря людей расстреливал, а я у него шофером был и оружия в руки не брал. Так ему 25 лет дали, а мне только за то, что баранку крутил, 20. А выпустили нас обоих вообще по амнистии. В итоге я и палач из Саласпилса, который Бикерниекский лес трупами набивал, отсидели одинаково!»
А сам я из–за экспериментов с людьми в Саласпилсе здоровья лишился. Помните те уколы? У меня после них остались детские руки, ноги и очень я маленького роста. При том, что отец мой был метр семьдесят восемь.
