У нее есть ревнители и хулители. Одни считают Муратову самым загадочным режиссером современности и едва ли не единственной, кто действительно останется в истории кино постсоветского периода. Другие утверждают, что это провинциальный кинематограф, интересный узкому кругу опять же провинциалов или эстетствующих кинокритиков. И те и другие, как правило, резки в своих оценках и высказываниях, которые провоцирует, сознательно или нет, сама же Муратова. А рискнуть попросить Киру Георгиевну об интервью почти что уже и подвиг — с собеседниками она обычно не церемонится. Улдис Тиронс из журнала Ригас Лайкс не убоялся. Предлагаем читателям сокращенный вариант его интервью.
— Вас беспокоит то, что вас называют провинциальной анархисткой?
— Первой себя провинциальной назвала я сама. Я же и снимаю что? — провинциальные драмы, да. Ну просто физически я живу в провинции и, хочу ли я этого или нет, дышу этим воздухом и черпаю какие-то интересные моменты…
— Но ведь быть провинциальным — это означает занимать какую-то определенную позицию…
— Вообще я не люблю, вернее, не умею осваивать большие пространства. И боюсь, может быть, их… Я как бы стремлюсь к чему-то загороженному. Вот чтобы перед глазами все время было, мелькало… погремушки какие-то… загороженное… фрагменты какие-то, люди какие-то, чтобы все было очень долго, но потом прерывалось длительным шумением, таким разговором тишины. Просто: тихо — слово — тихо — слово. Как темное-светлое чередуется для физического отдыха глаза, так и тут — тишина… Но долгая тишина, она начинает меня беспокоить, как-то пугать. Это, наверное, вообще свойство провинции — это что-то маленькое. Это не мегаполис, столица, где другое пространство, другие ритмы, другое нескромное представление о себе и о мире. Много снобизма, много представления о том, что ты — центр Вселенной.
А я вот тот сверчок, который знает свой сучок. Вот не делай, что не умеешь, что тебе не свойственно. Мне кажется, что я все время стремлюсь как можно четче очертить контуры своего пространства, то что называется, найти свою нишу. Я все больше и больше стараюсь узнавать — а вот этого я не умею, и не надо. И не буду туда лезть. А вот в это я буду углубляться. И это все скромное, маленькое. Иногда стремление к микроскопическому разглядыванию. Вот взять одну точечку и все там рассматривать, маленькую пуговичку на маленькой тарелочке или вот какого-то маленького человечка…
Нет такого стремления к шуму, гаму и гордыне… Женщины — они уже более хитрые существа, как все рабы, рабыни. Они должны все время бороться и приспосабливаться, они должны делать вид, что они глупенькие. Мы ничего особенного, мы тут тихонько так сидим…
— Вы сами себя так и ощущаете?
— Неосознанно… Может быть, это такое свойство, которое уже генетически во мне присутствует.
— Но сказанное вами как-то не соответствует размаху ваших фильмов.
— Ну какой размах? В Астеническом синдроме все создано из маленьких кусочков. Из мозаики. Вот это очень хитрая хитрость. А в целом создается впечатление, я бы даже сказала, — грандиозное. Но это — хитрость. Оно не просто грандиозное. Его просто очень много, очень много таких маленьких вещей. Это такая обманка. Но в этом есть провинциальность, если считать, что в пространстве есть что-то маленькое, не претендующее. Не какие-то сильные, высокие, главные жизненные позиции.
Мне очень не нравится эта фактура — вот кафе, данцинги эти, мне это скучно. Я не люблю застолья. Светское вообще — нет большей скуки для меня. В отличие, скажем, от Ренаты Литвиновой, которая очень к этому приспособлена, очень хорошо там тусуется, любит это и извлекает из этого пользу, и делает все очень хорошо. И очень любит разговаривать. Она получает удовольствие, рассказывая о себе. И это продуктивно для ее профессии, очень такой спортивный взгляд…
— А кого вы (в кино — Ред.) любите, Кира?
— Кого люблю? Сокурова люблю.
— Так у него же все очень глубокомысленно…
— У него глубокомыслительно, но одновременно это искусство. У него глубокомыслительно, но не резонерски. Когда я вижу Гитлера, который катается по земле, топает ножками, как младенец, и все его проявления — это потрясающий анализ. Это так образно передано, и сценарий замечательно работает… Ну какое там резонерство? Там все очень живое, там живые существа и живой мир, все вокруг, вещные существа — это совсем другое. А в жизни я не люблю про это разговаривать… Жизнь — это жизнь, а мы ее только отражаем. Дополняем.
— Кажется ли вам кино чем-то существенным?
— Я не знаю. Я не думаю, что искусство вообще может что-нибудь…
— …спасти.
— …изменить. Хотя бывали случаи, когда оно так подействовало… В принципе, оно, может быть, и отвлекает от чего-то плохого, а иногда, наоборот, привлекает к плохому. Но это не существенно.
Знаете, вот мы дальше будем говорить, и можно один раз пройти круг и второй раз — совсем иначе, и все это будет только спираль, и круги, и все будет правда, или все будет правдоподобие, и, если обаятельно говорить, то убедит на время, если заикаться, быть косноязычным, то — не убедит. Нет тут никакой… Ну какая тут правда? Какая может быть правда в искусстве? Иллюзия правды, иллюзия мелочи, или мудрого, или окончательного, ну что тут сказать? Просто кино — хорошее и приятное времяпрепровождение. Для тех, которые его делают, и для тех, которые его любят. Это занятие, замечательное занятие. Мозгов вообще. Нервов. Окончания нервов и всего прочего, что может иметь к этому отношение. И это доставляет удовольствие. Удовольствия от искусства ведь совершенно разные! То есть бывают удовольствия, скажем: ах, как это похоже! Боже мой, это сама жизнь! Катарсис, и все такое. А бывает просто — прелестный ритм какой-то, прелестное звучание, что-то, что тебя опьяняет куда-то уводит, очаровывает, просто какая-то такая вот соблазнительная легкость. Милота такая. Куда тебя, как в танце, ведет. И это может нравиться, и разное, разное, разное…
Разделение жизни и искусства — это существует только для восприятия искусства и для делания искусства. А так это тоже чья-то жизнь. А что — не жизнь? Даже смерть — это жизнь. Пока ты не умер окончательно. А потом есть жизнь… ну как бы… глядящих на труп. То есть труп является соучастником их жизни. Сама жизнь… Кроме ее ничего нет. Кроме нее просто Вселенная, и все…
Ну вот дальше мы уже начинаем умствовать и играть словами.
— Вы не любите слова…
— Люблю, обожаю. Только те, которые произносятся в произведениях искусства, в литературе. А сама трепаться я не люблю. Спорить — тем более!
Вы знаете, когда я так долго говорю — я люблю, я не люблю, мне так тошно становится! Вот отвращение к тому, что я столько времени говорю… А зачем это? Для меня важно только кино, которое я делаю. Получилось — не получилось. А то, что я помимо кино, это… Желание мое было бы, чтобы меня не было. Я закрытая. Вот моя фамилия на экране, а кто это был — неизвестно. Я закончилась. Титр, конец, и все — до свиданья.
— В ваших фильмах кажется, что движутся только тела, без души.
— Конечно. Телесное и есть все. Лермонтов как-то сказал: даже если мне мизинец отрубят, душа изменится. Я вообще не умею так разделять — душа и тело. В словах можно так разделить. А я не умею так разделить. Я же должна была бы быть для этого религиозной. Но я же не религиозна. Религиозному просто гораздо приятнее жить на свете. Все так соподчинено, все обещано. Если ты будешь хорошим, то и тебе будет хорошо. Весь мир не хаос, а что-то выстроенное кем-то…
РЛ: А для вас — хаос?
Муратова: Ну, в общем, да. Зачем мне этот Бог, который все так мерзко придумал? Я хотела бы верить, вот и все. Если бы я верила, я, наверное, думала бы, что Бог хороший.
