Строго говоря, эти строчки — из поэзии Глушенкова — к жанру афоризмов отнести трудно. Но предлагаем читателям стать соавторами, развернув глушенковскую строку в объемную картину, для которой строка — подсказкой и камертоном.
Я мерил шаг, проглатывая угол. Мой циркуль ног скрипел.
Изгнан из реальности: поползу на крайности.
Смеялась дверь и нажимала кнопку.
Оркестр небо целовал — и падал в облака вокзал.
Щекой до вечера закат я провожу до поворота.
Декабрь темнил окно. Горела на столе гитара.
Дышала нежностью крапива.
Я стар, ружье в моих руках старо — но я цепляюсь намертво за землю — буду драться!
С извилин снят был головной убор.
Люблю безумные глаза лохматых чернокнижников.
Мне слова — не по карману…
Я ненавижу вас насквозь глотками медленных чернил.
Луна сияла вороненым блеском сабли.
Книга — вечности уют.
Мой язык в отварном виде — гуляет по рукам, голова моя на блюде…
Времена хреновые, боком ходят, крабами.
Я люблю восторги… поражений!
Горят костры аэродромов одиночеств.
Не зацелованы слезинки на берегах щек.
Хвостом раздвинутый павлин.
Чернеет парк ветвей венозных — чугунно студят ветры слезы.
Мыши свинцовыe кабели тихо жуют.
Дождями август хорошо упитан.
Блюдо судьбы — голова!
Звук догорает, сорвавшись в ущелье рояля.
У персика нежна кожура. Ждет дома жена — повеяло теплым…
Как много в музеях прилежных хреновин!
Как долга туча охмуряла небо, как нежно ветер выл — и дождь пошел!
Сегодня удачный день: я проснулся!
Сердобольный шнурок с ключом мне на шею повесит детство…
Башни тучи рвут на тряпки.
Язык во рту — алхимик в колбе.
Я безумно целовал свои ошибки.
Любовь: дышу и воздух экономлю, что было, что прошло — не помню…
В мишень мечты входила пуля.
Я жил, но мне постоянно Земли не хватало — и неба!
