Писать сегодня я собирался совсем о другом, но черт меня дернул прочесть в «Вестях Сегодня» интервью с латышской писательницей Норой Икстене. Оно меня удивило.
Правильно говорят – в Латвии не так страшен экономический кризис, как интеллектуальный. Из экономического мы худо-бедно выйдем, а интеллектуальный уже переходит в застой, и выхода в ближайшей перспективе из него не предвидится.
Виной всему, конечно, правящая элита, которая давно уже не понимает, что несет. Но одно дело, когда глупости говорят политики, и совсем другое, когда это делает свой же брат писатель. Икстене вроде бы взялась рассказать читателю «ВС» о состоянии латышской литературы, но обернулось это почему-то опять сетованием на то, какие нехорошие эти русские, не способные понять латышской души.
Кстати, о птичках. Смею заверить писательницу в том, что русские в Латвии (и так было всегда) относятся к латышам ровно так же, как латыши – к русским. В этом суть их ментальности. Кроме того, русские никогда не идентифицировали латышей с властями. Тогда как резко ухудшившееся отношение латышей к русским обусловлено как раз тем, что русских почему-то у нас стали идентифицировать с советской и российской властью. Все русские вдруг стали виноваты и в депортациях, и в оккупациях, и черт знает в чем еще. А вот что именно отношение русских к советской власти в конце перестройки дало возможность латышам получить государственную независимость, об этом та же Икстене уже забыла.
Она тоже склонна русских упрекать во всех грехах. Латышская литература не имеет спроса у русского читателя. Кто виноват? Конечно, русские, которых, видите ли, не интересует, чем живет страна. Но, может, латышская литература не востребована сегодня на русском языке совсем по другой причине? Скажем, из-за качества самой литературы?..
Икстене некоторых вещей, похоже, просто не знает. Странно, ведь это не двадцатилетняя начинающая писательница. Она раза в два старше, но уже многое умудрилась забыть. Икстене, например, говорит, что в советское время между латышами и русскими не было «такого противостояния», потому что латыши как народ толерантный жили «в отведенных им рамках и не говорили о собственных национальных интересах».
Может, она оговорилась? Не хотела ли Икстене сказать, что так жили в Латвии русские? Я, например, очень хорошо помню, что именно в советское время в нашу Академию художеств русские могли поступить только на латышское отделение. Что все творческие союзы и в том числе Союз писателей имели ограниченное количество русских членов, тогда как латышей принимали, что называется, легко. В рижских издательствах русскому автору издаться было очень трудно. И тогда, кстати, переводная латышская литература была очень востребована. На русском широко издавались только переводы латышских авторов. Огромными, между прочим, тиражами, и гонорары тогда выплачивались царские, не то что сейчас.
В университете тогда русский контингент студентов, в отличие от латышского, был ограничен. Латышский язык всюду, – в библиотеках, в вузах, в книжных магазинах, на конференциях, на ТВ и радио – был доминирующим. Мой однокурсник, филолог от бога, так и не смог тогда поступить в аспирантуру, потому что преимущество отдавалось латышам. Практически во всей системе просвещения и культуры, исключая только русские средние школы, доминировал латышский язык…
О каких же таких «рамках» говорит писательница? Ах да, «восемь часов в неделю» она в латышской школе должна была изучать русский язык. И что – он так уж ей не пригодился?
Но больше всего меня изумил в интервью пассаж писательницы о том, что латыши сегодня, несмотря на свое недовольство жизнью («политики – идиоты» и прочее), очень гордятся Латвией, а вот русские – почему-то нет.
Латыши гордятся, простите, – чем? Помнится, когда в советские времена такое произносили русские, их называли русскими шовинистами. А как нам теперь называть Нору Икстене?
