Какие же мы стали странные! Нас хлебом не корми, дай кого–нибудь прошерстить, «разоблачить», а то и дегтем вымазать. Приложили к этому руку и пушкинисты.
Вообще пушкинистика — дело замечательное. Посвятив ей жизнь, можно стать академически образованным человеком. Правда, ортодоксом тоже. Пушкинисты, особенно прошедшие советскую закалку, народ упертый. Сказав по какому–нибудь поводу «а», они не остановятся, пока не произнесут все остальные буквы алфавита.
Так произошло и с няней Пушкина — Ариной Родионовной. Оседлав эту тему, чего только пушкинисты о ней ни понаписали. Правильно говорил в свое время Набоков, «пушкинисты обожают ее до слез и нелепо раздувают влияние няни на творчество поэта».
Теперь начался процесс обратный. На нее спустили всех собак, чтобы доказать, что человек она была безграмотный, темный и слишком часто к «кружке» прикладывалась.
Раздул пожар профессор Калифорнийского университета Дружников. Еще десять лет назад он напечатал статейку «Няня Пушкина в белом венчике из роз». В ней досталось и самой Арине Родионовне, и всем, кто идеализировал ее образ и роль в творчестве Пушкина. С тех пор и понеслось — «новые пушкинисты» уже который год ведут фронтальный обстрел этого участка пушкиноведения. Упор делается на идеологию. Дескать, няня понадобилась советским литературоведам лишь для того, чтобы в послереволюционные годы «политически скорректировать образ Пушкина как народного поэта». И подчеркнуть патриотическое начало его творчества.
Да если и так, зачем же снова палку перегибать? Ведь чего только о ней теперь ни говорят. Что она не могла запомнить двух букв, чтобы написать слово «няня». И что вряд ли понимала, о чем писал барин, хотя «слушать его стихи любила, только ведь еще лучше, чем люди, это умеют делать собаки и кошки». (Какие тонкие аргументы выставляются!) Напирают на ее склонность к алкоголизму, и что вообще Пушкин проявлял к ней интерес, только когда находился в Михайловской ссылке. В городе она ему была просто не нужна.
Кстати сказать, тут одно другого не исключает. Только с поправкой на нравы и на лексику. Пушкин и сам не прочь был выпить, но его ведь никто не упрекает в алкоголизме. Тогда нравы были совершенно другие. Понятия алкоголизм и безграмотность или патриотизм и народность, как и многие другие, употреблялись иначе, чем сейчас, и вес у них был другой. Няня Пушкина, действительно, могла не уметь писать и читать, но это не мешало ей рассказывать сказки, предания старины и петь народные песни.
И, конечно же, Пушкин общался с ней только в Михайловском, а в городе вряд ли о ней даже вспоминал. Но кто утверждает другое? И влияние ее на Пушкина могло быть ничтожным, хотя ребенком он наверняка с интересом слушал, как она поет и что рассказывает. Для своего творчества он мог черпать впечатления совсем из других источников. «Народной русскостью» тогда была пропитана вся атмосфера, в которой жил поэт. Иное дело, что он по–человечески мог уважать, ценить и даже любить свою няню. Это ведь нормально. И вслушиваться в ее речь, а в зрелом возрасте, сидя в Михайловском, даже просить ее рассказать еще раз эти самые сказки и предания. Непонятно только, чего ради теперь по этому поводу надо устраивать филологические разборки и стараться очернить простую женщину, которая немало лет своей жизни отдала своему «барину»?..
Тут я подумал вот о чем. Могло ли это все произойти лет 20–30 назад? Нет, конечно. Тогда у нас был другой уровень культуры. Мы иначе думали — не так убого и конкретно. Тогда мы тоже в пушкинской няне видели прежде всего человека. Но одновременно мы способны были еще и к абстрактному мышлению. Умели воспринимать реальность в более общем и даже возвышенном смысле. В Арине Родионовне мы видели не столько конкретно няню Пушкина, сколько символ пушкинского времени, олицетворение одной из сторон жизни поэта, и, кстати, да — народных корней его творчества тоже. Сегодня мы ко всему подходим слишком буднично и приземлено. Поэтому и понимать многое больше не способны.
