Каждый день наш язык обогащается на несколько слов и выражений. Одни из них задерживаются надолго, другие быстро забываются. Но любое может быть при желании объяснено, каким бы хитроумным оно ни было.
А вот кто мне скажет, что значит «на перекрестке планет»? Или «прямая шара»? Или еще лучше «поцелуй меня колко, поцелую занозисто»? Это как надо поцеловать — циркулем? Пинцетом? Или, может быть, поленом? Но что не губами — совершенно ясно.
Такие шедевры русского языка мы слышим ежедневно в исполняемых по радио и телевидению песнях. И что хуже всего, те, кому они адресованы,— подростки и молодежь, — охотно подхватывают эти лингвохимеры и начинают пользоваться ими в своей речи. Сперва, конечно, шутя, а потом даже не замечают, как это у них становится нормой разговорного языка.
Вообще–то на первый взгляд все это, казалось бы, чепуха, мелочь. Но на самом деле такие лексические чудеса являются не чем иным, как одним из средств поражения противника в информационных войнах. Аналогичным, скажем, полевым минам или самовзрывающимся детским игрушкам. Ребенок поднял лежащую на дороге игрушку, а она тут же возьми и взорвись.
При всем при том, что любому ясно — авторы таких песенных текстов несут околесицу без злого умысла, а только лишь чтобы найти нужную рифму или сохранить ритмику, тем не менее создается впечатление, что кто–то им сказал — фас! И они пошли сломя голову крушить в сознании русскоговорящей публики сохранившиеся еще мыслительные стереотипы и даже более стойкие архетипы. Потому что в принципе, частое повторение в эфире «перекрестка планет» или еще чего–нибудь ему подобного равносильно тому, как если бы вам по утрам кто–нибудь под сурдинку повторял, что дважды два — пять, а вовсе не четыре.
Язык — это мощное орудие воздействия на человеческую психику, и в песнях особенно. Вот почему начатая московской «Литгазетой» дискуссия о современных песнях сразу получила бурное развитие и стала выходить из заданных берегов. В откликах на первую же статью планка обсуждения проблемы была поднята очень высоко. Разговор пошел о бескультурье вообще, как общенациональном явлении. Больше того, сразу прозвучала главная, я считаю, мысль, что «всеобщее культурное одичание становится уже на уровень вопроса национальной безопасности».
Причем имеется в виду не только что в эстраду пришла публика с очень низким общекультурным и образовательным цензом, но и то, что эта публика прекрасно осознает, что JQ у нее несравнимо ниже, чем тот, который был в эстраде в советское время. Поэтому, чтобы легализовать себя, эта публика такое положение вещей объявляет нормой. И стоит только кому–нибудь заикнуться, например, о кризисе духовности, как тут же появляется ярлык — ну, это, дескать, застарелое, совковое мышление…
На сайт «Литгазеты» уже пришло до четырехсот откликов на завязавшуюся песенную дискуссию. Ситуацию с эстрадными программами на радио и телевидении называют не иначе как песенным Чернобылем. А положение с самими песнями сравнивают с той, какая в первые годы после 17–го года сложилось с беспризорниками. Неплохое сравнение. Имеется в виду, что нас потчуют песнями «без роду, без племени». Не называя, скажем, в передачах по радио ни автора слов, ни композитора и даже исполнителя. Странным образом это правило не распространяется на авторскую песню. Не потому ли, что у нас, — кстати, не только в эстраде,— пренебрежительно относятся к профессионалам, предпочитая самодеятельность и любительщину?..
Приведу в заключение еще два метких замечания из огромного числа откликов. Шевчук без обиняков заявил коротко и просто: «Попса — это глобализация. Это всеобщая мировая тенденция уничтожения национальных культур и языка… Мозги ветшают, сердца становятся тухлятиной».
И еще неизвестного мне автора: «Поэзия и музыка согласно Платону должны укрощать распущенность. А поскольку песня являет собой синтез музыки и поэзии, а кроме того, еще и души народной, то именно песня сегодня демонстрирует всю степень убожества нашей современной культуры».
