Нобелевскую премию по литературе в этом году дали турецкому писателю Орхану Памуку. Но на сей раз не за роман, как обычно, а за книгу воспоминаний «Стамбул». И вот что интересно: отклики на это событие, как по заказу, почему-то начинаются с того, что на сей раз Нобелевку «присудили правильно» — Памук, дескать, настоящий, талантливый писатель.
Это похоже на оговорку по Фрейду. И вообще, разве австрийка Елинек получила прошлый раз премию, не будучи талантливым автором? Правда, Папа Римский после этого ее чуть не предал анафеме за скабрезные романы и грозился судом. Так вот я бы Памука тоже предал бы анафеме – за скуку.
Как и прошлый лауреат, Памук удостоился мощной раскрутки и получил хороший пиар. Его даже кто-то назвал турецким Умберто Эко (самая высокая сегодня похвла!), а книгу – мировым литературным и страноведческим бестселлером. (Вероятно, потому, что сейчас, при культе туризма, возрос спрос на книги о столицах мира. На полках магазинов их теперь немало, и на обложке почти каждой написано, что это мировой бестселлер).
Я с энтузиазмом взялся читать «Стамбул» и был поражен, не найдя в книге ничего выдающегося. Это довольно схематично написанные семейные записки, которые можно найти в архиве почти любого человека, располагающего свободным временем и склонностью записывать свои впечатления. Читать «Стамбул» интересно разве что потому, что раньше о нем почти ничего не попадалось. А вот что действительно удивляет и почему, наверное, эта книга привлекла внимание и Нобелевского комитета, и критиков – она вся пронизан мыслью, что жить сегодня надо «как на Западе, как в цивилизованных странах». В самом деле, оригинальная идея и суперактуальная.
Сам Памук, сын турецкого бизнесмена средней руки, учился в американском колледже и получил западное образование. В то же время он страстно влюблен в Стамбул, поэтому длительные отлучки в Европу для него всегда мука мученическая. Праздный образ жизни понуждал его сперва к занятиям рисованием, потом он пристрастился к фотографии и наконец остановил свой выбор на литературном ремесле. «Стамбул» уже одиннадцатая его книга. Памук называет ее гимном родному городу, печальной песней по поводу его увядшей славы и бесконечным плачем по гибели Османской империи. Вместе с тем это еще и попытка оправдать свое участие в вестернизации Турции.
Как воспоминания «Стамбул» вызывает в памяти имена блистательных русских и западных мемуаристов, которыми так богат ХХ век. Памук с ними не идет ни в какое сравнение. В книге много мелодраматических сцен. Ее воспринимаешь прежде всего как клубок безыскусно записанных впечатлений детства, беспричинной печали, какую часто испытывают меланхолические подростки, и сожалений о несостоявшейся юношеской любви. К этому еще присовокупляются нескончаемые воздыхания об прошлом великолепии Стамбула. Памук, например, может страницами описывать, как сидя у окна, он, вполне уже взрослый человек, подсчитывал плывущие по Босфору тогда еще советские грузовые суда и испытывал при этом необъяснимую тоску.
Что непривычно для европейского читателя, Памук свои литературные воспоминания никак не соотносит ни с эпохой, ни со временем, ни даже со своей личной судьбой. Обилие очень субъективных, эгоцентричных размышлений в этой книге просто поражает. И только прочитав, наконец, за что Нобелевский комитет присудил ей свою премию, я понял, чем она может привлекать читателя. Мотивировка мудреная, звучит так: «за обнаружение новых символов столкновения и переплетения культур во время поисков меланхолической души его родного города».
Стамбул у Памука — как спящий левиафан. Теперь понятно, что целые главы о западных и русских писателях автору понадобились лишь для упоминания, кто из европейских светил побывал в Стамбуле и что написал об этом. В перепев с ними он и приводит свои детские впечатления, пересыпая их разными историческими справками и даже фрагментами газетных статей. Их осмысливанием он себя не утруждает, обходясь простым перечислением. Местами в книге гораздо интересней рассматривать фотоснимки стамбульских достопримечательностей, чем читать текст.
Земляки Памука тоже отнеслись к присуждении премии по-разному. Как и награждение Елинек, из-за которого Ватикан хотел судиться с Шведской королевской академией наук, в Турции появление нового нобелянта было сопряжено со скандалами. Это как раз и касается упомянутой уже оговорки по Фрейду.
Оказывается, незадолго до премии Памук был привлечен к суду. За то, что в одном интервью позволил себе что-то сказать о геноциде армян — в Турции это уголовно наказуемо. Так что выходит, Нобелевский комитет тут решил просто убить двух зайцев сразу. Присудив премию, он и турецкую литературу отметил (тем самым был соблюден региональный принцип), и одновременно дал тумака турецким властям. Действительно, узнав о надвигающемся событии, судебные чинуши сразу дело замяли.
Зато сразу встали на дыбы турецкие патриоты-националисты. Памук со своим западничеством и поддержкой армянского и курдского меньшинства давно уже вызывал их недовольство. Теперь они намерены судиться из-за премии с самой Шведской академией.
