…Известно, что Глушенков никогда не заканчивает своих работ; это его идея — работа никогда не должна быть закончена. Думаю, что он не претендует на то, чтобы представлять какую-либо школу. Тут принцип — что хочу, то и делаю.
Хотя у него есть цикл работ, тех, что называют виньетками, или орнаментом. Может быть, Глушенков по природе своей каллиграф, и не исключено, что в каллиграфии в большей степени отразилась его художественная сущность. Он зашифровывает свою виньеточную композицию, внутри которой очень много вариантов, возможностей и в которой невозможно остановиться. Поскольку орнаменту, виньетке, по определению, нет конца.
Он пишет стихи, но те, кто именуют себя поэтами, вряд ли примут его в свое содружество. Потому что его поэзия это, скорее, комбинация музыки, звука. Звука не музыкального, а атонического, плюс некой внутритекстовой живописности. То, что ценят сегодняшние поэты — осмысленность, у него на последнем месте. Для него важнее всего со-переживание, со-существование далеких идей, а не поиск кратчайших путей между словом, образом, буквой и строчкой. Поэтому для одних его поэзия будет поэзией абсурда, для других — раскрытием, скажем, Хлебникова, для третьих это будет абсолютно ничего не значащим не то шепотом, не то выкриком, не то полетом, не то еще чем-то. В общем, назвать это в традиционном симсле поэзией невозможно, как и невозможно назвать эту поэзию модернизмом. Это — поэзия Глушенкова. Думаю, что он, который старается избежать любой категоричной формулировки, с этой, может быть, согласится.
Хотя считается, что поэт не должен теоретизировать, что поэт должен следовать исключительно бессознательному, есть множество поэтов, которые вполне способны описать и оценить собственный труд, но старательно скрывают это. Глушенков ничуть не стесняется того, что может и словом описать плоскостную картину. Хотя не всегда и не каждому. Скажем, спросишь, что означает этот образ, он может ответить, сегодня это означает одно, а завтра другое. И это будет верно. Картина его — текуча.
Его трудно поместить в какую-либо определенную среду. Может быть, он ближе всего к северо-западной живописи, включая и латвийский ареал. Может быть, он, будучи отчасти немецкого происхождения, в большей степени соответствует Грюнвальду, какому-нибудь средневековому германскому тексту, нежели нашему местному ландшафту. Возможно, там его истоки и корни, присутствующие в сознании и бессознательном.
Не переоцениваю ли я Глушенкова?.. Может быть, я его недооцениваю. Потому что без его подсказки, трудно на самом деле понять, что зачем и почему. Но если долго вглядываться в его картину, она начинает говорить с тобой. И в этой картине можно найти ответы на некоторые твои собственные вопросы…
