В февральскую субботу Вера Панченко читала свои стихи. В правильном месте – в библиотеке. Янис Мисиньш, библиофил и библиограф прошлого столетия, чьим именем названа библиотека, наверняка был бы доволен. И зал, вопреки ожиданиям скептиков, был полон…
И в жизни, и в поэзии голос у Веры Иосифовны Панченко негромкий. Стадионов эти стихи не соберут. Стадионы жаждут шума-гама, вождей и кумиров. В стихах Панченко не шум и грохот, а шорохи и рокот.
Вот представьте, как бы прозвучали хотя бы эти две строфы в многократном – стадионном – усилении звука?
В этой холодной квартире,
В этой недоброй стране,
В этом неправедном мире –
Тихо и радостно мне.
В землю – слезы, а радость – над нею.
Этот лЕт, это счастье взахлеб
В белый свет я вписала прочнее,
Чем на каменный лоб.
Представили?.. То-то и оно. Даже эти строфы с не слишком частой для поэзии Веры Панченко открытой публицистичностью выбрасывать в толпу, надрывая собственное горло и перепонки чьих-то ушей, стал бы разве что сумасшедший. С этими стихами надо оставаться наедине, радуясь или, может быть, даже огорчаясь их строкам.
Однако это поэзия не лирического шепота, не под сурдинку получувств, полумыслей, а постоянного, как пульс, напряжения бытия. Шороха трав и рокота глубин.
Написано: «неба высота свернулась облаком»; и взгляд Панченко вовне – на дороги, поле, времена, судьбы – неизбежно сворачивает вовнутрь, в себя (где всегда – ближе к сердцу), там превращаясь в тугую пружину образов и мысли. Вот, скажем, так.
О сибирском Ульякане, из тех мест родом Вера Панченко:
Там роща бережет в тени
Лик величавый на эмали,
Покой не делится на дни.
Там вся земля тебе сродни,
И нас туда ведут ступни
Тоской о доме и о маме.
Или о православии как этапе духовного пути:
Язычества невинное бесстыдство
Откинуло и рожки и копытца,
И православием пришлось умыться,
И обрести святое монастырство.
В том же стихотворении строка – предельным поэтическим афоризмом (кому б подарить – для «подумать на тему»?):
…И целомудрие – вино искусства.
Или спокойным перебором как бы парадоксов:
Жизнь усложняется – жизнь упрощается,
Вверх подымается, крылья сложа.
В малометражку убого вмещается –
И совмещается с миром душа.
Ну и еще строчку. Из стихов о деревне, написанных в деревне же, под названием Домачево:
Век – это там, а у нас только вечность.
Я подумала: время в поэзии Веры Иосифовны Панченко часто тоже имеет своим измерением не век и не века, а то, что уже за пределами календарей и дат, а, значит, – ближе к вечности.
На этом пространстве времени поэт расставляет собственные буквы-знаки, и, если читать их не на бегу, не на сквозняке, можно перебирать и перебирать их как четки. И, может быть, с очередным кругом счастливо обнаруживать в себе новый отклик на уже знакомое слово.
P.S. Два слова об атмосфере. «Вот так же эмигранты первой волны встречались в прошлом века в парижах и лондонах, тоскуя о потерянном рае – отечестве», сказал мой знакомый об этой встрече в библиотеке. Сказал с горечью, но и не без иронии – мол, все это было, было, было…
В ответ я процитировала опять же из Веры Панченко: «Литература нацию спасла».
Когда-то, точно, спасла. Спасет ли в этот раз, не знаю, но – очень хочется верить…
