Недавно на канале НТВ показали сериал «Казус Кукоцкого», снятый режиссером Юрием Грымовым по книге «живого классика» новой русской литературы Людмилы Улицкой. Вышел в свет и новый роман Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик», который критика уже назвала «грандиозным событием в культурной жизни России». О новой книге автора — разговор особый. Пока же предлагаем интервью Ольги Радовой с Людмилой Улицкой, опубликованное в «Аргументах неделi». Речь в интервью идет не о книге, а, скорее, о нравственных категориях, которыми не впрямую, но пронизан роман.
— Не кажется ли вам, что толерантность, терпимость стала абстрактным понятием? И в нашей реальной жизни ему практически не осталось места?
— Сегодня толерантность действительно оказывается понятием «казенным», связанным больше с политкорректностью. Конечно, лучше пусть так, чем открытая вражда и смертоубийство. Но я бы слово «толерантность» заменила другим словом — милосердие. Потому что в повседневной жизни мы чаще сталкиваемся с ситуациями, когда нужнее проявление простой человеческой доброты, чем абстрактной «терпимости». Нам сейчас нужнее нормально относиться к тем, кто рядом, — к соседям, детям, родителям.
Цивилизация не найденных ответов
— События, описываемые в вашей последней книге, касаются войны, уничтожения целых народов, развития национализма. В те времена была популярна такая наука, как евгеника. Она ратовала за «чистоту наций». Как вы относитесь к этому направлению?
— Как биолог и генетик по образованию могу сказать, что такого направления в биологии нет. Существует наука генетика, она исследует законы наследования разнообразных признаков. Евгеника — это термин, который возник в свое время, скорее, как ругательный. И как оружие в руках определенной группы людей.
С тех пор многое изменилось. Когда я начинала заниматься генетикой, у нас был небольшой учебник, где описывались 20 генетических заболеваний. Сейчас их — несколько тысяч. Это значит, что сегодня ситуация такая. Рождается, например, ребенок с каким–то наследственным пороком. Если его не начать лечить с первого дня жизни, к пяти годам он будет полным идиотом. (Это реальность, я не придумываю.) А надо в первый день, как только он намочил первую пеленку, провести по ней карандашиком со специальным реактивом. И если карандашик покажет, что ребенок болен (у него, допустим, одна аминокислота не усваивается), то ситуацию уже можно изменить. С этого момента вместо грудного молока ему надо давать специальную пищу. Тогда к пяти годам цепочка обменных процессов восстановится, и он будет здоровым человеком.
Это то, чем занимается генетика. Евгеника, как предполагается, занимается улучшением человеческой породы. На самом деле это очень сложная проблема. Да, мы хотим, чтобы у нас не было больных детей. Но есть другой вопрос — хотим ли мы рожать?
Сегодня могут обнаружить, что плод беременной женщины болен и имеет, допустим, синдром Дауна. Ей предлагается сделать аборт. У нее есть выбор. Одна заявит: этого ребенка не хочу, попробую в следующий раз. А другая скажет: мне Бог дал этого ребенка, я буду его растить. Но при этом сейчас же многие отказываются от детей не потому, что те больны. Не хотят рожать по разным причинам, далеко не всегда уважительным. Это очень сложная нравственная проблема. И чем дальше, тем больше. Наша цивилизация на сегодняшний день не готова решать эти вопросы.
Заражать ли своим присутствием другие миры
— Как вы оцениваете развитие нашей науки сегодня? Не кажется ли вам, что иногда она оказывается далекой от понятия нравственности? Особенно, когда речь, например, идет об использовании человеческих эмбрионов для омоложения?
— Наука — это, может быть, один из самых высших даров, который достался человеку от Бога, это способность к творчеству. Как мы ее применяем, что мы с этой способностью делаем — это другой вопрос. Нет науки нравственной или безнравственной. Это у нас не хватает нравственного потенциала и контроля за всем тем, что происходит.
Я, например, на некоторые области исследований наложила бы мораторий. Не запретила, а сказала — подождите. Например, на исследования космоса. Понимаете, не такие мы хорошие, не такие мы здоровые, чтобы взять на себя смелость заражать своим присутствием другие миры.
— А клонирование?
— Тоже мораторий. Я не вижу смысла сегодня заниматься этим. Стволовые клетки, безусловно, да — этим надо заниматься. Это спасает людей от тяжелых болезней, очень многим помогает. У меня есть подруга, она больна раком, и ей применили стволовые клетки. Полностью она не излечилась пока, но получила пять лет облегчения. Смогла их прожить как нормальный человек.
— А может, есть гены совести и веры? Несколько раз в СМИ проскакивали сообщения о том, что найден ген совести и даже ген, отвечающий за способность верить в Бога…
— Я была глубоко потрясена, когда несколько месяцев назад прочитала, что открыт и локализован ген когнитивности (то есть — сознания). Это же святая святых — интеллектуальные способности человека! Я не знаю, найдены ли гены совести. Но если найдены гены когнитивности, совершенно не исключено, что найдут место, где у человека прикрепляется ген совести.
Например, есть люди, у которых идеальный слух, а у других потрясающее цветовое чутье. Мне кажется, что способность человека быть совестливым, к вере в Бога — тоже из области особой чувствительности. Тут или есть этот рецептор, или его нет.
Но, на мой взгляд, не это определяет наши взаимоотношения, наш мир. Не столь важно, верующие люди или неверующие. Важно — порядочные они или непорядочные. Соблюдают ли они ту заповедь, которая формулируется как Первый этический закон. Он был известен еще до христианства, до эпохи Библии: не делай другому того, чего ты не хочешь, чтобы другие делали тебе. Это очень существенное положение. Из него вытекает очень многое в нашей жизни. На нем можно выстроить всю систему существования. Это не религиозная схема, но многие из нас ей следуют. Одни это делают, потому что воспринимают как заповедь от Бога, другие — потому что так сказали папа и мама, а третьи — потому, что им так больше нравится. Вот и все. А вопрос, веруем мы или нет, второстепенный.
Кто владеет полнотой истины
— Уже давно в воздухе витает идея объединения религий. Вы бы стали сторонницей этой идеи?
— В шестидесятые годы произошла моя встреча с христианством. И несколько десятилетий я прожила в счастливом ощущении, что в моих руках универсальный ключ, с помощью которого открываются все замки. Обстоятельства так сложились, что я попала в сферу притяжения нескольких выдающихся людей, исповедовавших христианство. Но потом я встретила других прекрасных людей — атеистов, скептиков, ученых. Они не исповедовали христианство, но их поведение по отношению к ближним было безукоризненным. И сегодня мне уже не кажется, что только христиане обладают полнотой истины.
Однажды я получила один потрясающий, бесконечно важный для меня мессидж. Вот он: «Не ортодоксия, а ортопраксия». То есть неважно, что мы думаем о вере, о сложных вещах, о проблемах, важно то, как мы себя ведем, какова практика нашей жизни. Это такая простая вещь, всем понятная! Но… Посмотрите на нашу историю. Религиозные войны, миллионы убитых людей, сожженных на кострах… Чудовищно!
И это — следствие того, что ортодоксия считалась более существенной вещью, чем ортопраксия. И люди из ортодоксии совершали поступки чудовищные, потому что были уверены, что правильно думают. Конечно, нельзя запретить думать, но где проходит эта граница между мыслью и действием?
