В Доме Черноголовых, где до конца февраля открыта юбилейная выставка живописи Людмилы Перец, думаешь о разном. О том, скажем, что напряженно ожидая и надеясь на счастливые перемены, мы как-то забыли о красоте. О том, что цветы на подоконнике, желтый автобус в дождливый день могут радовать глаз, женское лицо озарять любовь, а арбузная долька в спелых семечках — просто так, без видимой причины поднимать настроение. Яркая, темпераментная, раскованная живопись Людмилы Перец — тому напоминанием…
Буханка хлеба «на всю жизнь» и любимые заброшенные квазары
…Все мы родом из детства. Людмила до сих пор с нежностью вспоминает первые шесть лет, которые она провела в Средней Азии. Папа был геологом, а мама сбежала из голодного детского дома туда, «где яблоки, где тепло». Там, в Узбекистане, под южным солнцем, среди цветущих маков и спелых фруктов формировался художественный вкус девочки. Яркие, насыщенные цвета преобладают в ее живописи до сих пор. Перец так и осталась жадной до цвета.
Людмиле передались гены мамы. Малообразованная детдомовская девчонка чтобы выжить мастерила изумительные шляпки из креповой бумаги и продавала на рынке. Удивительно, но шляпки шли нарасхват. Вечерами мама вышивала картины, могла и нарисовать все, что угодно. Однажды нарисовала для дочки буханку хлеба. Казалось бы, ничего особенного, но мама, хорошо знавшая цену хлеба, вложила в рисунок столько чувства, что дочка запомнила его на всю жизнь. Та картинка с краюхой хлеба стала для нее первым неосознанным уроком: живопись обязана тормошить душу, бередить эмоции. Иначе это не живопись, не искусство.
Школу Людмила Перец закончила в Олайне, куда семья переехала после Узбекистана (ее отец родом из Латгалии). Ей чертовски повезло с учителем. Николай Иванович Веревкин был учителем рисования и художником от бога. Своих учеников он сумел научить видеть красоту и рассказывать о ней другим посредством кисти и краски. В школе в пролетах между этажами висели картины латышских живописцев, арендованные в Фонде культуры. И никто эти работы жвачками не заплевывал. Собственно, и жвачек тогда не было, зато была у детей некая внутренняя культура. Перец оказалась лучшей ученицей Веревкина. Для нее это было время страстной влюбленности в акварель. Не рисовать она уже не могла. Это было ее естественным состоянием. Как дыхание.
Но после школы Людмила поступила в ЛГУ на … физико-математический факультет. Изучать теоретическую астрофизику. Астрономия была ее второй страстью. И не просто астрономия, а непременно самые тайные тайны космоса, например, квазары (самые далекие объекты во Вселенной). Она и защитилась по теме квазаров. Маститые ученые тогда сделали ей комплимент: более интересной защиты они не слышали.
Однако уже в 1983 году наука медленно, но верно уходила в забытье, а с развалом Союза рухнула окончательно. Людмила окончательно и всецело переключилась на рисование и живопись.
«Господи, пошли мне учителя!»
— Рисовать как одержимая и долго-долго не слышать тех колокольчиков, звоночков, которыми господь говорил: «Да обрати же внимание, услышь!» — это умудриться надо, смеется Людмила. – Но так было. Это как здоровье. Когда оно есть, на него мало кто обращает внимание. Я писала по четыре часа в день, но доходила до определенного рубежа и — ступор. Чего-то не улавливала, что-то не пускало дальше. И тогда я взмолилась: «Господи, пошли мне учителя!» Меня услышали. Через некоторое время я попала в студию рисунка к Виталию Борисовичу Каркунову. Он быстро поставил мне руку. Правда, поначалу каждый день, проходя мимо меня, ронял — «не понимает задачи». Я, которая закончила физмат, «не понимаю задачи»?! Это задевало меня настолько, что, приходя домой, я просто рыдала. Но через три месяца вдруг щелкнуло – появилась рука, открылись глаза и родилась уверенность в том, что я делаю.
— Сегодня вы доцент Христианской академии, преподаете рисунок. Скажите, вы пошли в педагогику по коммерческим причинам или это потребность иметь своих учеников?
— Школа, по которой преподавал Каркунов, известная старая русская школа. По ней учились Врубель, Чистяков, Коровин, Серов. В Латвии она существует уже 50 лет, ее продолжали Виталий Каркунов и его друг Абрам Быков. Мой учитель стал педагогом потому, что понимал: писать, как хочет, он не может, а как может — не желает. Но зато он может научить писать другого, передать свое мастерство молодым. У меня позиция несколько иная. Я чувствую себя звеном в этой цепочке и хочу передать молодым те знания, которые имею. Если я не сделаю этого, школа умрет. А я этого не хочу.
— А что, существует противостояние между русской школы рисунка и латышской?
— Я бы сказала так: сегодня существует противостояние между русской школой рисунка и отсутствием латышской школы рисунка. Это всегда рождало всплески эмоций как в учебной, так и в художественной среде. Когда выставляются художники в «Арсенале», русских фамилий вы там практически не увидите. Считается, что русские в Латвии то ли не способны, то ли ничего не создают. На самом деле эта школа рисунка всегда подпитывала латышских художников. Я очень люблю латышскую живопись Вильгельма Пурвитиса, Яниса Валтерса, Яна Розенталя, из современников Озолса, Вецозолса, безумно хорош Паулюк, великолепен Борис Берзиньш. Но никто не станет отрицать, что в их творчестве присутствует хорошая русская школа. Об этом надо помнить всегда, потому что школа всегда начинается с хорошего, мощного рисунка. Этот фундамент был и есть в латышской живописи. Я очень хорошо отношусь именно к латвийской живописной культуре. Ни в Литве, ни в Эстонии вы не найдете такой глубины, таких отношений с цветом. А рисунок слабый. Я так считала и буду считать, потому что преподавать рисунок здесь просто некому.
Пишите пилы, вас купят
— Вы считаете себя художником-реалистом. Это определение важно для вас?
— Это главное, что вообще волнует меня в изобразительном искусстве. Я всегда стремилась к убедительности и жизненности. Живопись – это персональный язык художника. Но это не просто «художественный пересказ» увиденного. Это МОЙ рассказ, реальность, которая обросла моим пониманием, моими эмоциями, моим отношением. Это как в музыкальном исполнительском искусстве: у произведения есть композиция, есть мелодии, но акценты каждый исполнитель расставляет по-своему.
— Вы выставлялись в Америке. Как вы попали туда ?
— Благодаря Александру Глезеру. Он из тех, кто после знаменитой «бульдозерной выставки» в Москве эмигрировал и поселился в Америке. Основал там Музей современного искусства, где постоянно выставляются Шемякин, Эрнст Неизвестный. Глезер пригласил меня поучаствовать в нескольких выставках. В 2001 году я поехала на свою персональную выставку в Нью-Йорк, повезла четырнадцать работ. Открытие было назначено на 23 сентября, а 11-го рухнули печально известные небоскребы. Вернисаж перенесли на 30 сентября. Я была уверена, что никто не придет — не до живописи. Каково же было мое удивление, когда народ не только пришел, но и скупил половину моих картин.
— У каждого города, страны своя аура. На вас она действует?
— Еще как! Не могу писать «на чужой стороне». Долго привыкаю к новому месту. Для меня переезд даже в новую мастерскую уже стресс, катастрофа! Как-то за год пришлось переезжать трижды. Ужас, не могла работать вовсе. Творчество художника связано с его внутренней душевной жизнью гораздо больше, чем кажется. Для меня важно к месту прирасти, пустить в него корни, обзавестись друзьями и врагами.
— А как же новые впечатления, разве не они питают художника?
— Мои новые впечатления должны созреть, как тесто, теплое, живое. Я пишу с натуры. Но только то, что тронуло, зацепило. Писать цветы ради цветов я не стану. Вообще это загадка, откуда у человека рождаются желание, образы…
— У вас были попытки работать с абстракцией, и попытки достаточно удачные. Отчего не продолжили?
— Потому что скучно мне, неинтересно. Абстракция — это все-таки тиражирование. Есть художник, который пишет только пилы: одну, две, три — много; в профиль, наклонную и так далее. Он тиражирует тему. Выставка из таких работ выглядит очень цельно, художник узнаваем и покупаем. Я тоже могу найти любопытное, оригинальное сочетание цвета и растиражировать его в двадцати, пятидесяти картинах. Но мне это неинтересно.
Обыкновенная пошлость
— Принято считать, что лучшие повара – мужчины, лучшие портные – мужчины. Вы согласны, что лучшие художники — тоже мужчины?
— Да. Женщины вообще долгое время не было в искусстве. Мужчины во все времена очень ревностно охраняли и охраняют «свои территории».
— Вы не считаете, что сегодня в искусстве вообще мало талантливых живописцев?
— Наверное, талантливые мужчины занялись чем-то другим. За редким исключением пробиваются одиозные художники. Ну не люблю я Кабакова. Не люблю Сафонова, Шилова. И никогда на их картинах не буду воспитывать молодых. Сегодня столько негативного и огромными порциями вываливают на голову зрителя, что он, ошарашенный, не знает, что ему и думать. Он в растерянности: я, наверное, необразованный, я в этом ничего не понимаю. Да ведь все он правильно понимает! Никакое это не искусство, а обыкновенная пошлость. Я думаю, современное искусство настолько снизило планку профессионализма, что в него пролезло огромное количество дилетантов, людей с дурным мировосприятием, со стремлением любой ценой эпатировать публику. Доброта, великодушие, любовь у современного искусства не в чести. Вы посмотрите современные выставки – там нет человека, нет портрета. Зато есть пародия на человека.
— Личную жизнь художника можно угадать на холсте?
— Конечно. Если художник честен перед холстом — все видно. Он же голый.
