или Непоправимая слабость к ненужному человеку
Книг у Людмилы Петрушевской выше крыши. Она из тех современных писательниц, которые считают, что сейчас надо издаваться по максимуму, иначе останешься на бобах. Поэтому каждый новый сборник у Петрушевской — это очередная комбинация написанных раньше вещей. Ничего нового она не сочинила. Зато издала уже пятитомник абсолютно всего, что написала за свою творческую жизнь.
Честно скажу, особой любви я к ее прозе не питаю. Манерность и дерганость ее письма меня, как и многих, раздражает. Это очень специфическая гендерная проза. Не случайно один известный критик в статье о Петрушевской на этот счет сострил, что, дескать, ничто так не отличает мужчин от женщин, как первичные половые признаки и проза.
Но вот недавно на прилавках появилась небольшая ее книжка «Жизнь это театр» с автопортретом на обложке. Она заслуживает особого внимания. Хотя бы потому, что в ней Петрушевская собрала все, что считает лучшим из своих рассказов. Тут представлены как раз те творения писательницы, которые сделали ее всемирно известной как флаг и знамя русского женского андерграунда.
Начав на закате минувшего века живописать распад советского социума, она до сих пор не может из этого пике выйти. Пристальное изучение грязных сторон человеческой натуры стало для нее страстью. И очень многим она именно этим мила. Преимущественно женщинам, т.к. вектор всего ее творчества прост, он сводится к трем словам — все мужчины подлецы.
Подлецы — дежурное слово Петрушевской и в новом сборнике. Книгу замыкает самое большое произведение, какое ей удалось написать, — скандальный роман «Время ночь». В нем подлец как синоним мужа и любовника встречается почти на каждой странице. «Время ночь» — это своеобразная квинтэссенция всего жизненного опыта писательницы. Пережившая голодное детство и нищую юность (студенческой стипендии ей было, конечно, недостаточно) Петрушевская до сих пор не может отделаться от чувства зависти к своим благополучным сверстникам. Ей, между прочим, профессорской дочке, в этом смысле действительно не повезло. Всю жизнь она себя ощущала на вторых и третьих ролях. В журналистике, в писательских кругах и в драматургии, хотя некоторые театры отдавали ей явное предпочтение перед другими драматургами. Даже уже в новом веке, когда многим счастье само шло в руки, ей снова крупно не повезло. Выдвинули «Время ночь» на «Русского Букера» и… не дали.
Но почему, собственно, не дали?
Тут все не заладилось еще на старте. Начиная с жанра. По сути, «Время ночь» — это большой рассказ. Петрушевская решила назвать его повестью — благо объем позволял. Но Букеровский комитет рассматривает только романы. Поэтому пришлось назвать повесть романом. Подвох стал сразу очевидным. Повесть — это как бы длинное повествование, что для прозы Петрушевской как раз и характерно. А роман — это все–таки еще и психологическое проживание, а не только действие, как в ее «малом романе».
Но все бы, наверное, обошлось, не опубликуй Петрушевская «Время ночь» сперва на немецком языке в Германии, где все пришли в восторге от того, как она смешивала с грязью своих соотечественников. И только потом — на русском. Причем в русском варианте она сильно сравняла углы и смягчила детали, для русского уха оскорбительные. Всех это, естественно, насторожило. А тут еще обнаружилось, что у автора вообще мозги набекрень. Например, подлецом Петрушевская называет любовника своей героини лишь за то, что тот не бросил ради нее свою семью. Сама же она, героиня, оказывается человеком весьма заурядным и душевно нечистоплотным, правда, пописывающим стишки и обижающимся, что ее не считают новой Ахматовой…
Остальные рассказы в сборнике мало отличаются от романа. Застарелая чернушность — их основной признак. Проза Петрушевской — это, конечно же, новая женская проза, ее левое крыло, если правым считать гламурные романы Робски и иже с ними. Но если для русских писателей обычно было характерным влюбляться либо в «маленького человека», либо в тех, кого за полет мысли считали «лишними людьми», то Петрушевскую отличает ее постоянная и непоправимая слабость к человеку ненужному. В чем–то она очень напоминает Кафку. Того, у которого человек превращается в насекомое. Точно так же и женщины Петрушевской ползают по жизни, как гусеницы, как сороконожки, вызывающие неприязнь и отвращение. Если бы Кафка писал по–русски, наверное, он писал бы как Петрушевская. Что, впрочем, наверное, совсем не плохо. Кафка ведь в бытность свою был у нас в большом фаворе. Его считали — да и сейчас, пожалуй, считают тоже — уникальным писателем. Так что у Петрушевской, по–видимому, еще все впереди. Взгляните на ее автопортрет. Желтое с сине–зеленым! Когда–нибудь эта акварель писательницы будет стоить большие деньги.
Кстати, если помните, на сцене у нее тоже было что–то похожее — «Девушка в голубом». Тогда еще мы не знали, что она, кроме прозы, балуется и живописью.
