Общество можно разделить на части по разным признакам. Хуже, когда оно само раскалывается надвое и одна половина начинает замещать другую. Николай Гумилев еще на заре прошлого века зафиксировал такой раскол в русском обществе между людьми газеты и людьми книги. Вот что он писал:
«Уже давно русское общество разбилось на людей книги и людей газеты, не имеющих между собой почти никаких точек соприкосновения. Первые живут в мире тысячелетних образов и идей, говорят мало, зная, какую ответственность приходится нести за каждое слово, проверяют свои чувства, боясь предать идею, любят, как Данте, умирают, как Сократы, и по мнению вторых, наверное, похожи на барсуков… Вторые, юркие и хлопотливые, врезаются в самую гущу современной жизни, читают вечерние газеты, говорят о любви со своим парикмахером, о бриллиантине со своей возлюбленной, пользуются только готовыми фразами или какими-то интимными словечками, слушая которые каждый непосвященный испытывает определенное чувство неловкости».
В конце 80-х эта напасть навалилась на нас снова. С той поры у нас народились люди не то что не читающие книг и кичащиеся этим, но, к сожалению, часто даже понятия не имеющие, кто такой Данте и кем были «сократы».
И в этом вся беда. Самая читающая в мире страна сперва отказалась от культа книги, сделав своим богом газету, а затем, – я думаю, так можно сказать – в результате этого развалилась и опростилась дальше некуда.
Еще приведу слова малоизвестного у нас американского поэта, сказавшего их когда-то про американцев, но сегодня характерные и для русского человека:
«Мы не отличаемся религиозностью, но мы нация политиков (кто у нас не интересуется теперь политикой? – Г.Г.) Мы не очень-то чтим Библию и не читаем ее, зато мы чтим газету. Это библия, которую мы читаем каждое утро и каждый вечер, стоя и сидя, в поездке и на ходу. Эту библию каждый носит в кармане, она лежит на каждом столе и прилавке, ее неустанно распространяет почта и тысячи миссионеров. Теперь это для многих единственное чтение, способное распространять как хорошее, так и плохое».
Кстати, если говорить о газетах, то в Латвии русские СМИ отличаются неимоверной желтизной. В отличие от них на Западе газетная продукция – посерьезней нашей. Например, в Европе каждая солидная газета от восьми до двенадцати полос в неделю посвящает литературе или имеет литературное приложение. Можем ли мы что-то подобное сказать о крупнейших наших ежедневных газетах?
У нас русская пресса боится литературы как черт ладана. Потому что именно литература популяризирует идеи, традиции и духовные ценности, а это очень не нравится идеологам потребительского общества.
Впрочем, в нашем случае дело даже не в идеологии, а в провинциализме. Об идеологии можно говорить относительно латышских СМИ, и, кстати, по части культуры и литературы там все совсем не так плохо, как в русских. Латыши себя мыслят Европой и худо-бедно это марку держат. А вот с русскими СМИ дело швах. У нас, например, ведущая радиостанция «Домская площадь» запросто может заявить в эфире: «Я толстых книг не читаю, потому что мне своих проблем хватает»…
Что касается газет, их у нас, во-первых, кот наплакал (в довоенном Париже русские эмигранты издавали 167 периодических изданий!). А во-вторых, по лексике, манере писать и по оперативности они прежде всего отличаются провинциальностью и на сутки отстают от латышской прессы.
Русский провинциализм у нас проявляется во многом. В отношении и к просвещению, и к искусству, и к науке, и даже, если вообще не в первую очередь, в политике. Тут русским все еще свойственно общинное мышление. Частью мировой русской диаспоры они себя не то что не научились мыслить, но и не хотят этого делать.
Ровно так же, т.е. соответственно у нас к русским относятся и те, от кого многое зависит в их жизни. Свежий пример – ретлянсляторы телеканала РТР-Планета сочли, в частности, что русским телезрителям интеллектуальные программы не нужны. Что вместо «Культурной революции» или передачи «Тем временем» мы предпочитаем зрелища типа «Звездного льда».
