Вильнюс. Январь 1991–го
(продолжение)
Когда доехали до Паневежиса, сообщили, что захвачен Дом печати в Вильнюсе. Казалось бы, уже нечего делать там. Но решили все–таки доехать до Вильнюса.
Подъехали в парламенту, там тишина. Потом увидели два армейских БТРа. Юрис сказал, что надо следовать за ними и снимать. Я пристроился за БТРами, но через некоторое время увидел, как оттуда высунулся автомат, ствол которого был направлен явно в нашу сторону. Решились не рисковать и прекратили съемку. Кто его знает, чем все могло кончиться?
Потом мы в Союзе журналистов показали наш фильм о празднике песни «Крустцельш» и отправились в гости к героине этой картины Руте. Долго сидели за столом с нею, ее мужем и литовским режиссером Шилинис. Собирались вскоре возвращаться в Ригу.
Вдруг около 12 часов ночи раздался грохот, пошли танки. Мы высунулись в окно и увидели БТРы, танки, БМП. Быстренько подхватили аппаратуру, узнали, что вся эта армада направляется на телебашню, и понеслись в том направлении.
Так получилось, что когда мы поднимались по узенькой улочке, попали под автоматную очередь, которой лупили без перерыва из одного танка. Развернуться некуда — машины идут сплошным потоком. Пришлось двигаться вперед. Когда подъехали к телевышке, с трудом нашли место пристроить свои «Жигули». Кстати, интересно, когда собирались в Литву, Юрис спросил: «На чем поедем — на моем «Вольво» или на твоих «Жигулях»? Я еще пошутил: «Давай на моих «Жигулях». Потому что если на твое «Вольво» танк наедет, то мы от него и краски не найдем».
Оставив машину, стали снимать. Я включил ручной свет, чтобы заснять кадр, как десантник сбивает литовский флаг. И осветил не только его, но и сидящих в его машине снайперов. То есть дал им ориентир, куда стрелять — на мой свет. Шилинис закричал: «Снайперы! Гаси!». Стали продвигаться дальше. Вокруг газовые пакеты бросают, взрывпакеты. Тогда казалось, что все продолжается очень долго, хотя на самом деле прошло полчаса.
У телевидения стали подходить БМП. Работали мы двумя камерами. Я пошел внутрь. Снял женщину, которая по–литовски все время повторяла: «Богом прошу, не надо, не надо». Но эти ребята литовского языка не знали, их скорее всего бесила женщина, один боец подскочил с автоматом, стал тыкать стволом ей в живот, мне, стоящим рядом. Ощущение не очень хорошее — не знаешь: нажмет курок или нет.
В это время вышли десантники и «Альфа» на ступеньки телевидения, дважды потребовали «назад» и начали стрелять. Юрис стоял посередине с кинокамерой, я — сбоку. Толпа в панике рванула в сторону. Юрис попал в водоворот людей, и я только слышал, как он мне кричит: «Саша, снимай, снимай!». И я снимал.
Признаюсь, до сих пор ищу литовца, ему сейчас, наверное, лет 50. Он был с бородой, держал руки в карманах и все время повторял: «Неужели вам не стыдно? Что вы делаете?». И он мне мешал в кадре снимать, я его постоянно левой рукой отталкивал. В это время бойцы увидели камеру. Когда десантник побежал на меня, то перед ним оказался этот парень с бородой. У меня есть это в кадре, когда его по голове бьют автоматом со страшным звуком. Я понял, что и мой черед наступил. Развернулся спиной, спрятал камеру на животе, чтобы не разбили, и получил по спине сильнейший удар. Было ощущение, что ударили в солнечное сплетение, выплевывались легкие. Мне удалось отойти в сторону, и я понял, что надо уходить. Подсознательно понимал, что снял что–то такое, что может быть очень серьезным.
— Сейчас вы, наверное, понимаете, что именно. Ведь события в те дни развивались не так однозначно, как их преподносят нынешние историки?
— Конечно. Около пяти лет назад в латвийской прессе появилось сенсационное сообщение: бывший лидер боевиков «Саюдиса» Аудрюс Буткавичюс признался, что по толпе у Вильнюсской телебашни стреляли его снайперы (для подогрева страстей и компрометации служащих спецподразделений). Для меня лично это не было откровением. Еще тогда, в 1991 году, нам удалось почти нелегально провести съемку в моргах, куда отводили трупы жертв кровавых событий. По характеру ранений, ставших для людей смертельными, можно было судить, что в некоторых из них стреляли вовсе не спереди. Входные отверстия пуль свидетельствовали, что стреляли сзади, и явно снайперы, а не просто омоновцы, выстрелы которых были не избирательны, а беспорядочны.
Тогда мы лишь интуитивно понимали, что происходит что–то страшное, и абсолютно нельзя утверждать, что впереди — враги, а за спиной — единомышленники, сплоченные общей светлой идеей. Было, было немало грязного и нечестного по отношению к людям, искренне верящим в возможные перемены. Политики, как всегда, манипулировали толпой, настраивая ее на ту волну, которая была в те дни необходима.
— Но вернемся к январю 1991–го. Как развивались события сквозь призму объектива съемочной камеры?
— Нам надо было выбираться из толпы у телецентра, поскольку ситуация становилась угрожающей. Но мы думали не о самих себе, а о камере, и пленках, которые надо было во что бы то ни стало сохранить. Оглядевшись, понял, что идти мне придется через стоящих справа десантников, иного пути выбраться не было. Пошел через них, пряча камеру, но продолжая снимать. Получил еще дважды по спине прикладом. Выскочив из толпы, понял, что не чувствую правую ногу, тут и правая рука стала отходить. И снова оказалась передо мной та женщина, которая говорила: «Не надо, не надо». Она и заслонила меня от десантника, который явно меня искал. Он выстрелил из–под ее руки, но пуля прошла метрах в трех от меня, не задев.
Нужно было срочно тащить материал в машину, пока не угробили камеру десантники. В это время Юрис снимал молоденьких девочек, которых зверски избили прикладами омоновцы. Я подошел в «Жигулям» и увидел, что вывалено заднее стекло, открыт багажник и вся задняя часть машины прижата к земле. У людей спрашиваю, в чем дело? Они говорят — танк наехал.
Машина с места не сдвигается. Подбегает Шилинис. Я его прошу, чтобы как–то отогнал машину, ведь там все документы, да еще несколько канистр с бензином. Так что если пуля попадет — мало не покажется.
Перезарядил камеру, побежал к Юрису. Он интересуется, что с машиной. Отвечаю, танк наехал. Подниекс поворачивается и спрашивает: «Это что, по твоему сценарию?».
Я снова начал снимать, тут «Альфа» стала выходить. Снял бойцов, и мы поехали к парламенту. К тому времени машину слегка выпрямили, и она могла двигаться. Зато не двигалась моя правая рука, вести приходилось левой.
Наутро снимали морг с погибшими во время событий людьми, снимал здание телевидения, о котором говорили, что по нему не стреляли, а оно на самом деле было все изрешечено пулями.
Юрис вернулся в Ригу, а я остался в Вильнюсе. Рука еле–еле двигалась, боль сумасшедшая. Но ждали возможного развития событий. Пришел в Союз журналистов, там все показывали свои кассеты, я предложил посмотреть нашу о захвате телевидения. И возникла среди коллег ошеломленная тишина. А я сам впервые испугался, когда на экране увидел, что я снял. Помню, даже руки вспотели.
20 января мы услышали, что происходит в Риге. Я еле дозвонился до Юриса. Попытались выехать, но на границе Вильнюса стояла армия. Нельзя было рисковать пленками, на которых похороны, морги, стрельба. А тут еще Юрис посоветовал пока не возвращаться домой, а взять интервью у командира литовского ОМОНа.
Боюсь соврать, по–моему, фамилия его была Матуленис. Встречу назначили на 21–е. Чувство было ужасное, как будто мышцы на лице зажало и ты не можешь говорить. Потому что в Риге погибли друзья — Гвидо Звайгзне и Андрис Слапиньш. Литовским омоновцам сказали, что мы приехали недавно, только на похороны погибших в событиях. Когда закончилось интервью, у командира сидело еще три офицера–десантника. Один из них потом говорит: «Хорошо, что вас не было 13 января». Спрашиваем — почему? Он отвечает: «Я одного киношника около телевидения так приложил прикладом! Должен был убить. А он мало того, что живой остался, так по всему свету кадры показал…» Сначала я сожалел, что не заснял тот его комментарий, а потом подумал — зачем мне это надо?
— Саша, а как получилось, что ваши кадры так быстро обошли мир, да и теперь демонстрируются повсеместно, когда вспоминают события тех лет?
— Тогда Юрис договорился с Горбуновым, чтобы наше телевидение показало материал (время–то еще было сложное, не все в эфир свободно поступало). Эстонский спутник принял его, и они тоже показали по своему ТВ. А уж с эстонского спутника эти кадры разошлись по всему миру.
