Если вот так определить суть самого факта появления в обширном литературном поле романов Михаила Елизарова, то в этом случае их можно и почитать. Ну, скажем, как читают «Мертвые души» Гоголя. Понимая, что Чичиков, Коробочка и прочие персонажи – это образы гипертрофированные, преувеличенные.
С другой стороны, чего нам было ждать? Охватывая взглядом последнее двадцатилетие русской литературы, надо признать, что за это время не было написано ничего выдающегося и по-настоящему ценного. Ничего такого, что хотелось бы держать у себя на полке, чтобы потом еще раз перечитать.
Правда, ничего особо выдающегося за эти годы не появилось и в зарубежной литературе.
Впрочем, есть у этой мысли еще и третья составляющая. Время пробежит отпущенный ему срок, потом оглянется назад и выберет на нынешнем безрыбье своих раков, коих опять назовет крупными рыбинами. И все будет о`кей. Что ему наше с вами мнение?..
Я вряд ли засел бы за чтение сочинений Елизарова, если бы ему за роман «Библиотекарь» не дали премию Букера. Признаться, дело даже не в самой премии, а в интригующем противоречии мнений. Издатель романа Елизарова на заседании по случаю вручения премии оценил книгу очень высоко, а вот писатель Александр Кабаков наоборот заявил там же, что это позор – премировать «низкопробный фашистский трэш». Но еще больше меня удивило замечание одного из простых читателей в сети, что роман Елизарова – «это просто развлекалово на ночь после самого обычного дня».
Нет, дорогой читатель, это не «просто развлекалово». Жаль только, что
это не каждому понятно.
Что в литературе хорошо, а что не очень
Так как «Библиотекаря» в Ригу завезли в малом количестве и на прилавках его не оказалось, пришлось начинать с «Pasternaкa», хотя его вздорность, что называется, бросается в глаза с первого взгляда. Об отношении автора к поэту говорить не хочу – имеет право не любить. Мы и не такое читали – чего стоит, скажем, одна только книга «Анти-Ахматова»? Или печатающаяся в настоящее время из номера в номер в одном из наших рижских журналов книга известного местного писателя о том, что Пушкин был бездарностью?
А вот о качестве прозы, которой «Pasternak» написан, два слова все же сказать надо. С чем мы имеем дело, становится ясно уже из пролога к роману. Он густо облеплен матерной лексикой, которая в дальнейшем почти исчезнет в тексте, определив тем не менее общий настрой этой полуфэнтезийной книги. И нам будет уже никуда не деться от того, что проза Елизарова строится на эстетике разложения, тлена и грязи. «Pasternak» – яркий образец т.н. альтернативной, черной литературы, нацеленной на подрыв нашей нравственности, психологической устойчивости и ценностной ориентации. Имя, пожалуй, самого известного сегодня советского поэта взято автором тоже как один из наиболее известных для широкой публики ориентиров на то, что такое в литературе хорошо, а что не очень.
Для чего это сделано? Наверное, чтобы окунуть читателя с головой в грязь и низость человеческих отношений. И главное, чтобы по крайней мере на то время, пока будет читаться роман, прервать нашу связь с эстетикой классической литературы. С одной стороны, тем самым автор как бы настаивает, что сам он не плох и не хорош, что он просто – «внелитературен». Потому что главная его задача – очень, кстати, современная и с точки зрения поп-культуры своевременная, – убедить нас, что читать книги вредно, что для современного человека это самое большое зло из всех существующих зол. Елизаров заявляет это в «Pasternake» прямым текстом, почти слово в слово именно так, как я воспроизвожу его высказывание.
Правда, тут сразу же встает резонный вопрос – а зачем ты сам пишешь и издаешь книги? И еще берешь за них премии?
Читаешь?.. На эшафот!
Поэтому позднее, уже в романе «Библиотекарь», Елизаров несколько уточнит этот свой мессидж миру и человеку. В «Библиотекаре» он напишет: «Не нужно думать, что художественная литература зло. Она становится его носителем только в том случае, когда начинает претендовать на духовность, а вот на нее у литературы никогда не было прав».
С чего Елизаров взял, что у литературы не было таких прав, он не уточняет. Да это уже и не важно, потому что он делает все, чтобы его книга отвращала человека от чтения и отбивала охоту после себя взять еще какую– нибудь другую. Роман «Библиотекарь» в гораздо большей степени, чем «Pasternak», основан на мысли, что читать книги вредно, потому что они нас уродуют и превращают в зомби.
А если развить намек, сделанный Елизаровым в одном интервью, что написать этот роман подсказало ему то, что он длительное время жил поблизости от скотобойни, от которой шел умопомрачительный смрад, то вообще получается, что чтение книг им приравнивается чуть ли нe к дороге на эшафот.
В «Библиотекаре» все сводится к тому, что люди, приучившись к регулярному чтению книг, начинают драться за почерпнутые в них идеалы и готовы идти на заклание, лишь бы…
Вот что – «лишь бы», в «Библиотекаре» толком и не сказано. Елизаров, написав уже больше половины романа, видимо, почувствовал это и сам, поэтому решил свести все дело к советской литературе. В итоге получилось, что книги читают лишь те, кто хочет сохранить память о советском прошлом. (Тут, кстати, надо сделать скидку на возраст автора. Елизаров принадлежит к поколению нынешних тридцатилетних и о советском прошлом мало что знает, поэтому не стесняясь его демонизирует.)
Роман закончился ничем
Весь событийный ряд «Библиотекаря» сводится к фэнтезийным битвам между почитателями книжного чтения и их противниками. А поскольку все в романе происходит в реалиях сегодняшнего быта, выглядит это очень карикатурно. Что, собственно, и дает повод воспринимать книгу не иначе, как сатирический роман (всерьез тут воспринимать что-либо просто невозможно), да еще со смехотворным членовредительством и воздержанием от секса (при чем у него тут секс – не знаю, но для автора это чуть ли нe навязчивая идея). И что поражает, все герои Елизарова как будто сотворены из папье-маше – в романе море крови, разлетаются в стороны оторванные конечности, уши, носы, но никто понятия не имеет о боли.
Текст романа местами приобретает такое свойство, что, если относиться к написанному серьезно и не дать себе удовольствия поумирать от хохота над монументальностью описания битв, то пришлось бы умирать от отвращения. Говорят, Елизаров подражает Сорокину. Я этого не сказал бы, тем более, что языком он владеет гораздо лучше Сорокина. Но что касается сатирической эпики (это нечто противоположное эпической иронии), тут Елизаров, действительно, близок к прозе Сорокина.
И в то же время смехотворчество Елизарова поражает скудностью воображения. У него все сводится к былинной удали и детской формуле – эх, разойдусь и всех сокрушу. Представляю себе, как он сам веселился и похохатывал, настукивая на клаве картины совершенно диких кровавых разборок. Суть их в том, что от книг люди теряют человеческий облик, совершенно звереют и стремятся поубивать (почему-то исключительно холодным оружием) тех, кто этих книг не читал. (Здесь тоже можно узреть и развить намек на то, как опасны для общества книголюбы, но развивать эту мысль мне уже не хочется.)
Бесчисленные и невероятно жестокие побоища в романе оборачиваются тем, что автор сам становится жертвой своего фэнтезийного воображения. Прочтя книгу, с удивлением обнаруживаешь, что текст его так никуда и не вывел. Елизаров с ним элементарно не справился, не сумел придумать для всей этой кровавой фантасмагории достойного финала. Роман закончился ничем – пустотой. И я, перевернув последнюю страницу, понял, что скорей всего никогда больше не открою ни одной елизаровской книги.
