Всякая власть, как известно, пишет «свою» историю. Журнал Nedeella опубликовал любопытное интервью Мариса Зандерса и Элмарса Барканса с руководителем кафедры новой и новейшей истории Латвийского университета профессором Инесисом Фелдманисом. Г-н Фелдманис возглавляет и одну из четырех групп комиссии при президенте по изучению истории Латвии. Следовательно, его точку зрения в какой-то мере можно считать официально приемлемой. Речь в разговоре, наглядно продемонстрировавшем весьма своеобразную логику современного историка, шла, в частности, о латышском коллаборационизме, о мифе Карлиса Улманиса. Предлагаем читателям Ракурса фрагменты из этого интервью.
Интервью начинается с интригующего утверждения. Приближается 18 ноября – День провозглашения независимости Латвийской Республики. Однако, по мнению г-на Фелдманиса, День независимости можно было бы праздновать 2 декабря или 30 января. Профессор обращается к истории, в частности, ко времени правления Карлиса Улманиса…
Карлис Улманис – «Национальный Лачплесис»
«Думаю, что мы, историки, уже не оспариваем того факта, что Улманис сыграл очень положительную роль в создании латвийского государства, ибо 18 ноября это в большой степени заслуга Улманиса.
Однако в историографии немало мифов, в которых, если подойти к ним строго научно, кое-что можно и оспорить. Государственность Латвии можно связывать не только с именем Карлиса Улманиса и 18 ноября. Среди историков есть по меньшей мере три точки зрения на то, когда же было создано государство, и даты 2 декабря или 30 января абсолютно не связаны с деятельностью Улманиса. Я имею в виду 2 декабря 1917 года, когда собрался на первое заседание латвийский Временный национальный совет, и на нем была принята резолюция, которую фактически можно рассматривать как заявку на независимость латвийского государства. А также 30 января 1918 года — дата второго заседания совета, который достаточно четко декларировал отделение Латвии от России. Но так случилось, что провозглашение независимой республики мы связываем с днем 18 ноября 1918 года.
Однако, когда речь заходит о роли Улманиса, больше всего споров возникает в связи с 15 маем 1934 года и июнем 1940-го. Я никак не могу понять, — продолжает профессор, — как можно позитивно оценивать переворот 15 мая. Так можно дойти до абсурда, оправдывая насилие, путч против законной государственной власти. Деятельность Улманиса должна рассматриваться как открыто направленная против демократии в Латвии, разгром демократии. Если бы переворот закончился неудачей, по законам того времени Улманису поди знай, сколько лет пришлось бы провести за решеткой. Это насильственный акт, который положительно оценить никак нельзя».
«Хороший» и «плохой» диктатор
«Другое дело, — продолжает г-н Фелдманис, — что делал или чего не делал Улманис в период своего авторитарного правления. Думаю, что он сделал и много хорошего.
Плохое – сам переворот. Как и некоторое высокомерие, которое привело к обострению отношений с нацменьшинствами. В список плохих дел должно включить и близорукую политику Улманиса в связи с требованиями Советского Союза осенью 1939-го и весной 1940 годов. Хотя Улманис в этом абсолютно не был виноват.
Наши оппоненты могут спекулировать на знаменитой речи Улманиса по радио 17 июня, в которой он сказал, что советские вооруженные силы, вошедшие в Латвию, дружественны по отношению к нашему государству. Как и спекулировать на том факте, что Улманис остался на своем посту после смены власти 20 июня 1940 года. Практически он своей подписью подтвердил все решения новой власти.
Речь, конечно, не идет о том, что Латвия должна была оказать военное сопротивление, — в 1940 году это было бы равноценно самоубийству. Однако было много других способов действовать. Главное же — нужна была воля к политическому сопротивлению.
Улманису надо было бы оставить хоть какое-то документальное свидетельство, которое зафиксировало бы, как именно его правительство восприняло эти события. Он мог обратиться с сообщением, предположим, к правительству Великобритании. У историков очень, очень мало документов такого рода. Улманис, я думаю, уже за пару недель до происшедшего понимал, что будет, и он мог бы делегировать послу Коциньшу бОльшие полномочия — дать задание сформировать правительство республики в изгнании. Улманиса дезинформировал латышский народ.
Происшедшее в известной мере можно объяснить, и я надеюсь, это так и есть, тем, что Улманис жил во времена царской России и думал, что знает русский менталитет. Но он не знал менталитета большевиков… Может быть, он думал, что отступив, на основе закрытых договоренностей ему удастся сохранить для Латвии хоть какую-то независимость, хотя бы в форме протектората.
Может быть, свою роль сыграл и чисто личный интерес — как спасти себя. Известно, что когда Улманиса везли в Москву, ему, в принципе, обещали, что он поедет в Швейцарию.
Может быть, в то время Улманис утратил свою интуицию политика, но он никоим образом не встал на позицию предателя Латвии.
С лакейским душком
Журналисты спрашивают профессора о том, нужен ли вообще миф об Улманисе? Г-н Фелдманис отвечает.
«Истории без мифов быть не может, людям очень нравятся хорошие мифы. Миф Улманиса нужен, чтобы народ лучше понял ту эпоху. В сознании народа Улманис тесно сросся с идеей независимости Латвии и укреплении латышскости.
Политика Улманиса в те шесть авторитарных лет сделала для подъема национального самосознания латышского народа так много, как никакое другое время. За это мы должны быть ему благодарны. Мне очень близок такой тезис: шесть лет авторитаризма Улманиса не спасли Латвию, но сохранили ее для будущего. Думаю, это тоже историческая заслуга Улманиса.
О латышах часто говорят, последовала реплика журналистов: ну что вы хотите от народа, который 700 лет был под чьей-то пятой? Профессор Фелдманис парирует: «Миф о семистах годах историки уже опровергли. Но психологические следы то время в нас оставило. Ибо, конечно, в нас, в латышах, сидит какой-то лакейский душок. Я не говорю, что он сильно выражен. Это, скорее, такая приспосабливаемость народа к реальности. И это хорошее свойство, иначе мы, маленький народ, вообще не выжили бы в этом сложном месте, на котором сталкиваются интересы агрессивных держав. Не выжили бы, не будь у народа инстинкта самосохранения».
Русские говорят, последовал очередной вопрос журналистов, о какой, мол, оккупации может идти речь? Латыши ведь сами состояли в партии.
Г-н Фелдманис сообщает на это, что он с коллегами пишет книгу о Латвии времен Отечественной войны, в которой одна из главнейших проблем – проблема коллаборационизма. Авторы используют в книге два термина: kolaboraacija и kolaborаcionisms. «Под первым мы подразумеваем обыкновенное сотрудничество с оккупационной властью, избежать которого не может ни один оккупированный народ. Коллаборационизмом мы обозначаем предательское сотрудничество, которое противно интересам народа и именем которого совершаются многие преступления. Немецкая оккупация последовала как вторая оккупация, и сотрудничество латышей с этой властью хочешь не хочешь, а надо признать как попытку хоть каким-то образом вернуть Латвии государственность».
Но как же в конце концов оценивать то время? — спрашивают журналисты.
«Это время еще очень близко. Я считаю, что давать оценку событиям надо не раньше, чем спустя 50 лет. Чем ближе исследуемое время, тем труднее историкам объективно оценить его. Еще живы все «актеры», что действовали в тот период времени. Это трудно и потому, что наше общество очень неоднородно».
Но, настаивают интервьюеры, историкам надо было бы острее критиковать за сотрудничество с оккупационной властью.
С этим утверждением профессор соглашается…
Подпись к снимку:
Первая обложка журнала Nedeella. Надпись, крупно: ИСТОРИЯ ВВЕРХ НОГАМИ. Под ней помельче: «Красные правы! Никакой оккупации не было, а 18 ноября с таким же успехом мы можем праздновать в другие дни».
