Странное впечатление оставляет новый спектакль Национального театра «1906 тракак вел ка пиекта гада». Именно так, русскими буквами, пишется название. Что означает «Почище, чем в 1905 году».
Зачем русскими, сразу не поймешь. Но здесь все несуразно, начиная с типичного для НТ картинного оформления. Хотя после постмодернистских постановок, где парой табуреток обычно исчерпывался весь антураж, настоящие апартаменты городской квартиры с сияющими солнцем окнами, конечно, радуют глаз. Зато все, что происходит потом, вызывает недоумение.
Юное создание, латышская поэтка, снимает комнату у какого-то молодого человека, который неожиданным образом оказывается бомбистом-революционером. Вместо того, чтобы приударить за красоткой, он со своим другом занимается в соседней комнате производством ручных бомб. Вскоре всех их арестовывает русская охранка. И латышский спектакль переходит… почему-то на ломаную русскую речь. Так, по мнению драматурга и постановщика, разговаривали чиновники русской жандармерии в Риге начала прошлого века.
Дальше больше. Не знаешь даже, возмущаться или хохотать: начальник розыскного отдела, русский офицер, допрашивая поэтессу, вынимает из буфета штоф водки (?!) и тут же перед задержанной начинает бухать. Ей предлагает тоже… Еще через день он клянется симпатичной латышечке в любви до гроба и предлагает вместе бежать. Дева юная тоже начинает испытывать к приставу слабость определенного рода. Но вовремя приходит в себя и, чтобы не стать любовницей русского мужлана, травится соляной кислотой. Вот и вся недолга. Занавес закрывается.
С одной стороны, автор пьесы Инга Розентале и режиссер Гатис Шмит клянутся и божатся, что исторически здесь все верно: такая поэтесса в действительности была, и похожая история с ней тоже приключилась. А с другой, все в этом спектакле как-то вывернуто наизнанку и гипертрофировано. Бомбисты, лазающие среди бела дня в окно, вместо того чтобы пользоваться дверью. Богемные посиделки, напоминающие масонские бдения. Спиритические сеансы, заканчивающиеся спариванием разгоряченных тел. Аресты, производимые агентами политического сыска, которые все как на подбор – грязное русское отродье. Вообще, надо сказать, судя по этому и предыдущим спектаклям, в НТ о русских иначе как о дремучих медведях говорить не принято. Все латышские персонажи здесь обычно элегантные фифочки и светские кавалеры, а русские – сплошь черносотенцы или еще хуже – мужицкие быдла.
Ну вот как, например, мотивировать одну из центральныx сцен: пристав при исполнении обязанностей садится с помощником перекусить и хлещут, как извозчики, водку. Обеденный перерыв, вероятно, у них. И тут же рядом опер шваброй затирает кровь на полу. Пятно не сходит. Тогда он приносит склянку с серной кислотой, и дело ладится. Зачем, спрашивается, кровавое пятно в пьесе? И кислота, когда тут же, кстати, сидят кушающие чины? Оказывается, это очень тонкая придумка! В конце спектакля в ту же камеру посадят поэтессу, она (sic!) совершенно случайно обнаружит здесь рояль в кустах, то бишь емкость с кислотой, и отравится.
Все в спектакле сделано на котурнах, с ложной многозначительностью, а зачем, не ясно. Пока не упрешься взглядом в напечатанные в театральной программке старинные карикатуры тех давних лет. И тогда вроде начинаешь понимать. Ведь эта бодяга тоже не более чем анекдот, рассказанный по типу черного юмора. Стало быть, тоже карикатура? На всех без разбора – на русских, латышей, немцев… Недаром спектакль назван трагической комедией. Хотя вообще тут ни в одном глазу нет ни трагизма, ни комизма. Как в тех же карикатурах. Один саркастический гротеск. Когда губы вместо смеха кривятся в ухмылке.
Задумано неплохо. Если бы еще этот замысел удалось реализовать стилистически, все было бы в ажуре. Но адекватного сценического решения режиссер так и не нашел. Постановка необычайно худосочна, надумана и полна притянутых за уши пауз. Не потому ли и зрители бегут со спектакля? Увидь его Станиславский, он наверняка бы сказал свое сакраментальное – не верю! И был бы прав.
