Помню, с каким интересом мы пару десятилетий назад встретили новое для нас явление — антрепризу. А сегодня российский театр делает неимоверные усилия, чтобы стряхнуть с себя это «антрепризное оцепенение». Уж слишком пагубным оказалось его влияние.
На латышской сцене антреприза не прижилась. Но и тут ее следы нет-нет, да знать себя дают. Этот вирус завезли к нам гастролеры. И сильней всего он проявился в сценографии. Только этим можно, например, объяснить то, в каком виде Валмиерский театр на гастролях в Риге показал спектакль Ольгерта Кродерса «Идиот». На меня он произвел шокирующее впечатление. Я видел несколько инсценировок этого романа Достоевского, но до такой степени нищенской — никогда.
От антрепризы он отличается разве что количеством исполнителей и еще тем, что стульев на сцене не два (по формуле «два стула, три актера»), а целая дюжина. Что касается качества спектакля, по отсутствию глубины и небрежности мысли он тоже напомнил мне антрепризу.
Кродерс поставил «Идиота» в странной манере. Он поставил свой спектакль в стилистике эрзаца. Можно сказать, зритель здесь столкнулся с суррогатным театром. В нем все — от сцены и зрительного зала до сценических образов — нарочито ненастоящее.
Начать с того, что над пустой сценой здесь гордо реет огромная репродукция знаменитой картины Крамского «Неизвестная». Еще ее называют просто «Незнакомка». Вот такой незнакомкой, загадочной по своей натуре особой показана в «Идиоте» Настасья Филипповна. Впрочем, может быть, для латышского театра и латышского зрителя этот характер действительно непонятен и загадочен? Но что еще печальней — играющая роль Настасьи Филипповны Ева Путе даже не пытается психологически обосновать необычность этой женщины.
Я тут вовсе не хочу упрекнуть в чем-то актрису. Номинативная игра — это главное отличие спектакля Кродерса. Он как будто заранее предупреждает — никакой психологии в моем «Идиоте» быть не должно. Ничего не надо, кроме общего рисунка и нескольких характерных отличительных знаков. Как будто Кродерс не спектакль задумал поставить, а решил написать маслом художественное полотно по мотивам романа. Причем без антуража. Тут даже костюмы какие-то очень уж скупо стилизованые под эпоху и все почему-то черно-серые, мрачные, чуть ли не траурные.
Впрочем, это «почему-то», мне кажется, можно легко объяснить. По-моему, Кродерс задался целью показать лишь то, как воспринимается роман Достоевского латышским читателем. Отсюда и такая двумерная графичность образов, и прямо «диктатура» какая-то поз и жестов над интонацией, настроением и общей атмосферой.
По сути роман этот очень необычен для латышского менталитета. Наверно, потому на сцене нет и живописной русской среды (ни убранства русского жилого дома или квартиры той эпохи, ни колоритных костюмов). Поэтому и князь Мышкин обрисован уж очень условно, Кришьян Салминьш играет его в основном «выражением лица». Ну а Рогожин вообще не имеет ничего общего с тем, каким живописал его Достоевский. Это развязный латышский деревенский пуйка, и не более того. Наверное, проникновенно показать во всей противоречивой глубине русского купца не каждому актеру по силам. В латышской театральной палитре и красок таких, пожалуй, нет.
Отсюда и «святая простота» спектакля Кродерса в целом, когда на сцене нет Достоевского ни сном, ни духом. И все же латышского зрителя спектакль поразить способен. По крайней мере — своим суррогатом, обманчивой легкостью. Как и всей театральной обстановкой вообще. На гастролях спектакль игрался в Национальном театре, но в условиях совершенно необычных. Войдя в зал, надо было пройти мимо кресел и подняться на сцену. Там еще раз подняться на небольшой, на скорую руку построенный амфитеатр из стульев. Чтобы наконец увидеть сам спектакль, который играли на узкой полосе сцены, почти под самым задником. Даже странно, что такую психологическую махину, как «Идиота» Достоевского, показали на небольшом пятачке. Как будто в пыточный сапог засунуть умудрились.
