У нас сложилась смешная ситуация. Пишущих для сцены авторов в Латвии на душу населения больше, чем в России. В Риге даже функционирует Гильдия драматургов. Но ставят их редко. Они обижаются: если нас сейчас не поставить, пройдет немного времени, и наши пьесы устареют
Было даже предложено ввести репертуарные квоты для латышских пьес. Аргументация обычная — в ЕС во всех странах принято стимулировать продвижение на сцену национальной драматургии.
Пока что это предложение не проходит. Наоборот, уже который год лучшим режиссером у нас считается Херманис, который вообще отказался от драматургии. Материал для своих спектаклей он черпает прямо из жизни. Недавно даже случился такой парадокс. На одном из фестивалей новой драмы его «Долгую жизнь» признали образцом современной драматургии. Видно, потому, что в спектакле нет слов, да и пьесы как таковой тоже не существует. Кстати, только что было объявлено, что «Долгой жизни» как лучшему зарубежному спектаклю в Москве дали «Золотую маску».
Такое отношение к текстам характерно не только для НРТ. В Национальном театре Вайварс поставил «Кукловода» вообще по этюдному принципу. Актерам называлась тема и требовалось ее сыграть. К словам разрешалось обращаться только, когда без них уже не обойтись.
Отказ от драматургии в латышских театрах возник неспроста. В известном смысле это последствия постмодернизма. Здесь сошлись две ситуации, которые развести удастся нескоро. Дело в том, что почти все активно действующие сегодня латышские режиссеры, критики и актеры сложились как творческие личности на пике постмодернистской волны. Тогда и сформировались их эстетические и прочие взгляды А нацелены они были с самого начала на деконструкцию «совковой эстетики».
По времени это совпало с увлечением деконструкцией и в западной культуре. Совпало и срослось (у нас ведь все должно быть, как в Европе!). Настолько крепко, что отделить мух от котлет уже невозможно. Постмодернистская эстетика — пожалуй, единственное, что сегодня связывает латышский театр с западным. Больше ничего общего у них нет, потому что наша театральная школа (русская в своей основе) намного переросла западный театр. Вот почему, например, латышских критиков теперь хлебом не корми — дай порассуждать о деконструкции.
А что такое деконструкция? Грубо говоря — расшатывание устоев. В Европе в 70–80–х годах это было выражением недоверия к духовным основам буржуазного общества и привело к смещению всей ценностной шкалы. Для нас это тоже (только еще мощней) способ отторжения советских нравственных и эстетических стереотипов. Он выражается в разрушение театральности и в возврате к любительской эстетике, очень модной сегодня в мелких театрах старушки–Европы.
А вот драматурги до жизни такой еще не дошли. Кафку в литературе родить трудней, чем на сцене. А если и рожают, то с очень уж ограниченными возможностями. Поэтому театр и отвернулся от драматургов.
Режиссеры приняли на вооружение формулу: спектакль — это обыденная жизнь минус любое проявление эстетизма. Малейшее проявление театральности у них считается плохим тоном. Зато приветствуется любая модернизация. Вплоть до «тотально–террористической» перелицовки классики в Национальной опере или Шекспира в НТ. Но предпочтительней все же — неонатуралистический театр. Он приводит на сцену «улицу» со всем ее мусором. Так появились «Латышские рассказы» и «Любовь по–латышски» в НРТ. Херманис, например, публично заявил, что «простая девчонка с латышской птицефермы способна гораздо больше рассказать зрителю о положении женщины в обществе и о женской доле, чем пять Офелий вместе взятых».
Театр и драматургия скоро у нас будут представлять собой две взаимоисключающие области. А что поставленные без литературной основы спектакли выглядят очень уж плоскими и мелкими — это давно никого не трогает.
