«Русский смех» — название для спектакля хорошее, но нынешний зритель так привык в театре смеяться, что ожидал увидеть комедию. А речь совсем о другом смехе — желчном и ироничном.
Поэтому на премьере в зале долгое время царило удивление. Зрителю не легко сразу переключиться на то, что в кои-то веки у нас в Русской драме играют не пьесу какого-нибудь знаменитого комедиографа, а серьезнейшего писателя всех времен и народов Федора Михайловича Достоевского.
Хотя, разумеется, эти три его рассказа – «Крокодил», «Бобок» и «Чужая жена и муж под кроватью» — совершенно смешные, по сравнению с его же романами. Но смешные по-особенному — так, как любил смеяться сам Достоевский.
Спектакль Романа Козака фантасмагоричен, карнавален, но далеко не весел. В «Русском смехе» разлита печаль и горечь. Черным юмором это тоже не назовешь, хотя как посмотреть. Назвать смешной историю, как крокодил проглотил мужа петербуржской мещанки и она с радостью почувствовала себя свободной – это вполне в духе черного юмора. Таков же «Бобок» с вакханалией мертвецов на кладбище…
Тут сразу хочется отметить две вещи. Во-первых, все о том же смехе. Он ироничен сверх меры. Это колкий смех времен просвещения. Да и смех ли это вообще? Скорей усмешка. Над чем? Над героями. Над властью. Над жизнью вообще. Что вот, дескать, мы живем еще, вопреки всему и вся. И даже по-своему, как-то по-кладбищенски, веселимся. Пир во время чумы. Какие-то любовники с мопсами под кроватью вытворяют бог знает что, пока престарелый супруг сидит тут же в комнате и понять не может, что это там у жены за занавесками как будто все шепчутся, переругиваются, скребутся. То ли мыши завелись или кошка какая? Глуховат старый муж молодой жены — думает, что все это ему чудится. А… любовники-то, оказывается, и «не ейные вовсе», чужие.
Вот такая чехарда происходит в спектакле. И кажется, — это уже во-вторых,- что все первое действие всего лишь прелюдия к следующему. К вполне реалистическому рассказу про жену и чужого мужа.
Козак замахнулся на мощный гротеск, с театром живых кукол, напоминающий какую-то из гофмановских сказок. Куклы эти — тени, призраки, видимости – живут на сцене своей особой жизнью и создают в спектакле совершенно великолепную, полумистическую атмосферу. После них въезжаешь в историю с кроватью — чудовищно реальную и нелепую, но с разгону, я имею в виду, после «Крокодила» и «Бобка», по инерции, так сказать, ее тоже воспринимаешь как невероятную и фантастическую. И тогда понимаешь, что все это, действительно, смешно. Но как-то не так, как всегда, не в общепринятом смысле. Может, действительно, по-русски? Да, очень необычный спектакль.
Необычный не только по смыслу, но и во всем остальном тоже. Он поставлен на три театра. В нем играют лучшие актеры русской драмы из Таллина, Вильнюса и Риги. Его, как в оны времена, будут возить по трем городам. В этом тоже есть что-то от фантасмагории. Как будто средневековый театр возрождается, с совершенно забытой формой гастролей. Пятнадцать актеров (кстати, прекрасно поладивших друг с другом в этом спектакле) играют блестяще, азартно и… Опять же редкий случай – они настолько захватывают нас своей манерой и техникой игры, что уже не важно, о чем на сцене речь. Следишь за каждым их движением, наслаждаешься тем, как они это делают, забыв о Достоевском.
И, наверное, неспроста. Наверное, это происходит потому, что актерская игра здесь главное. Она уводит в сторону от смысла спектакля. Верней, от его бессмыслицы. Все же, как ни крути, этот «Русский смех» — спектакль ни о чем. Апофеоз бессмыслицы, не более того.
