Меня недавно упрекнули, что говоря о новом театре или новой литературе, я часто ссылаюсь на постмодернизм, но ни о чем не говорю конкретно. Т.е. не называю вещи своими именами, скажем, прозу Сорокина — «другой прозой» и т.п. Словно таких концептов в моем лексиконе вообще не существует.
Ну почему же сразу не существует? Дело тут в другом. Постмодернизм — это действительно серьезное явление нашей жизни. Он имеет более чем полувековую историю. Почти полностью исчерпав себя в литературе и в театре, он все еще цветет махровым цветом на других этажах культуры. Например, в политике, в исторической науке, в области просвещения и воспитания… Да и в некоторых естественных науках постмодернизм еще дает себя знать. Просто мы об этом мало говорим, потому что суть таких процессов еще не до конца осознаем.
Так что игнорировать постмодернизм просто невозможно. Иначе мы вообще перестанем понимать, что с нами происходит.
А вот с понятиями альтернативной культуры все обстоит иначе. Я, действительно, не люблю ими пользоваться. Во–первых, читатель сегодня поставлен в такие условия, что в разговоре с ним совершенно незачем ими жонглировать. «Другая проза», «новая искренность», провокативность, театр жестокости, вербатим и еще многое что — темный лес для него. Он в них так же разбирается, как в инструментах, которыми пользуются хирург и дантист.
Все слова из лексикона альтернативной культуры — такие же инструменты, но постмодернизма. Что толку о них говорить? Разве пациенту важно, как называется сверло, которым врач чистит ему зуб? Конечно, нет.
Кроме того, я не считаю себя адептом постмодернизма. Следовательно, должен пользоваться, говоря о нем, вовсе не его инструментарием, а совсем иным, ему противоположным.
Другое дело, что альтернативщики за много лет (с тех пор, как альтернативная культура сложилась в пространстве русского языка) наломали уже столько дров, что некоторые понятия прежнего лексикона перестали работать и приходится теперь придумывать новый профессиональный лексикон, адекватный современному языку.
В–третьих, я не думаю, что некоторые российские и латышские критики поступают правильно, используя понятия альтернативной культуры как своего рода ярлыки и опознавательные знаки. Они не осознают, что привязывая, скажем, режиссера к «новой драме» или к «доку» (театр.doc), они его выставляют в качестве эпигона этих отмирающих узких направлений. Художник не умещается ни в каких жестких эстетических рамках. Наоборот, он всегда стремится из них вырваться и уйти вперед.
Ну и, наконец, о главном. Вырывая альтернативный театр или «другую прозу» из общего культурного контекста, неминуемо придется относиться к ним как к кичу. Как к посредственной художественной продукции, рассчитанной на оригинальность и внешний эффект. А так как в количественном отношении эти малохудожественные поделки и так уже заполонили слишком большую часть культурного пространства, обособляя их, мы тут же обнаружим и их истинную художественную ценность. Верней, отсутствие таковой. Потому что сразу обнажится их заидеологизированность.
Могу объяснить — почему. Взятая самостоятельно альтернативная культура, независимо о чем речь — о литературе, кино, театре, живописи, всегда была протестной, нацеленной против культуры официальной. Она ее не просто отрицала, а предлагала себя взамен. Точно так же все инструменты постмодернизма, которые тут упоминались, тоже родились как форма протеста и сопротивления. И это уже не просто свобода ради свободы или искусство ради искусство. Как ни крути — это уже идеология. Многие считают, что альтернативщики произвели санацию, «оздоровление» культурного поля. Освободили последующего поколения от давящих призраков прошлого. Только обернулось это катастрофой. Вместе с призраками прошлого оказалась выжженной и вся культурная микрофлора. Это примерно то же, что из пространства культуры выкачать воздух. Ей нечем стало дышать. Скоро ли она вздохнет опять полной грудью, никто не знает.
