В Новом Рижском театре в кои–то веки поставили удивительный спектакль — «Мультик». Режиссер Эллина Церпа взяла для него за основу детское стихотворение «Багаж».
Вы его, конечно, помните: «Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж…». Там же была и маленькая собачонка. Спектакль этот про то, как в анимационном ателье несколько мультипликаторов снимают о собачонке пятиминутный фильм. Собачонка отстает от поезда. Даме вместо нее выдают огромного пса. И говорят, что собачонка в дороге могла подрасти. Об этом же в принципе и весь спектакль. То есть о том, в каких псов мы вырастаем из маленьких собачонок. Словно нас тоже кто–то подменил.
Латышская критика приняла спектакль неохотно. Упреки в основном сводятся к тому, что неясно, как этот спектакль сделан. То ли поверхностно, то ли уж с очень тонким расчетом. А главное — не в латышском это вкусе, когда обо всем говорится в лоб и с нескрываемым цинизмом. Тут же вся прелесть как раз в том и заключается, что не сразу поймешь — само собой выросло это чудо, как растет, например, дерево, или сконструировано искусственно. Думаю, если нынешнему поколению латышских критиков показать сегодня «Амаркорд» Феллини, они тоже начнут кривить рот. Только гениальный кинофильм от этого менее замечательным не станет.
Вся прелесть «Мультика» в том и заключается, что Церпе удалось создать на сцене атмосферу, напоминающую феллиниевские киноленты. Тут тоже все строится на воспоминаниях — о детстве и многом другом. Поэтому в спектакле возникает целый клубок тем, но ни одну из них режиссер вам не навязывает, как главную или основную. Спектакль, — он поставлен на малой сцене, — густо заселен разными вещами. Представьте себе крохотную киностудию. Чего тут только нет — киноаппаратура, телетехника, компьютеры и многое другое. Точно столько же в «Мультике» набирается всяких нюансов, мотивов, смысловых линий.
Не случайно Церпа говорит, что анимация — это язык спектакля. Чем больше в мультфильме деталей, тем он богаче и ярче. Точно так же и спектакль. Его изысканность — в подробной детализации мира вещей, мира чувств и слов. Каждый персонаж тут — вселенная. Соприкасаясь, эти вселенные создают космос и т.д.
Еще что замечательно: анимация подается в «Мультике» не как прием, а лишь как предмет разговора. Рисованные кадры появляются сами по себе, потому что без них не обойтись. Ведь речь о мультипликаторах. Кинокадры не вызывают раздражения, как это часто бывает, когда на сцене используется телевизионная или видеотехника. Так, незаметно, анимация становится неотъемлемой частью спектакля. И даже его стержнем. Нас не оставляют равнодушными глаза собачонки, глядящие в зал. И вообще все это мохнатое существо, пытающееся убежать от мчащегося за ним паровоза.
Душевный получился спектакль. Как воспоминание о счастье. Ведь детство, — как говорил Набоков, — это потерянный рай. Возвращение к нему, намеренное или случайное, обычно доставляет человеку радость. Это нам напоминает о самом счастливом времени прожитой жизни. Такой же радостью дышит и спектакль. Церпа говорит: «Чтобы лучше понять, что происходит с его героями, можно представить себе, что вы, роясь в своих бумагах, наткнулись на крохотную фотку, на которой вам еще только пять лет».
В репертуаре НРТ этот спектакль стоит особняком. В нем нет угнетающей постмодернистской тяжеловесности. Он сшит по другим меркам. Забыл упомянуть, что текст для «Мультика», — не знаю, пьесу или сценарий,— написал живущий в Риге английский журналист Тим Оксер. Так вот он заметил следующее: «Мультик» страстно отвергает постмодернистский цинизм с его гнусной иронией и пытается донести до нас хоть что–то от того гаснущего, неясного ощущения счастья, которое дети обычно видят в анимационных фильмах. Это гипнотический рассказ, который раскрывается сам по себе и с неотразимой логикой».
Может, то, что сделала Церпа, называется тоже гипнотическим театром? Не знаю, вполне возможно. Зато я знаю другое — наш зритель по таким спектаклям соскучился.
