«Поручик Голицин, а может, вернемся? Зачем нам, поручик, чужая земля?..» Когда-то мы с друзьями очень любили эти песни. Ореол утонченной тоски потерявших все в одночасье «бывших». Это был наш инстинктивный протест. Мы чувствовали: мир вокруг — это совсем не то, к чему нас готовили. Мы были готовы жить «по другому», чем родители, лишь бы кто предложил… Мы и представить себе не могли, что спустя всего лет десять тексты тех песен обернутся пророчеством.
Продолжая тему РУССКОСТИ и информационно-психологической войны против русского мира, я вспомнил поездку в Калининградскую область прошлым летом. Нищета и новорусское изобилие. Бурное развитие и многолетний застой. «Непотопляемый авианосец», земля эмигрантов, «российская Америка».
Сашка
Вечерело. Знакомый до боли телефонный номер не отвечал. Цены в гостиницах зашкаливали за рижские. Я понял: ночевать придется на вокзале. Однако вскоре появился наряд милиции. Сначала их заинтересовали двое гастарбайтеров, прикорнувших напротив. Потом старший наряда, ласково поглаживая рукоять дубинала, направился ко мне. Но, увидев паспорт, где было написано «по-иностранному», сержант смягчился. Хотя ночевать здесь без билета на поезд все равно оказалось «не положено». На вид сержанту было лет 25. В 91-м он был еще маленьким…
Остаток ночи мы с Сашкой, случайным встречным, коротаем на чердаке ближайшего дома. Рассказываем друг другу о своей жизни. Сашка вырос в Узбекистане, в семье русских учителей. После армии служил там в милиции и учился заочно на юридическом. В одночасье все рухнуло. Начали чистить «органы» от русскоязычных. Университет стал платным, работа исчезла. И наконец, родители его невесты, русские инженеры-архитекторы, восстанавливавшие когда-то Ташкент, продали за изрядный калым свою дочь местному баю. Затягиваясь в полутьме сигаретой, Сашка вспоминает, как умолял их дать ему время снова подняться. И как казалось глупой игрой, в которую не верят даже играющие в нее, когда жизнью начинают править обычаи из восточных сказок. Прежде так жили только «несознательные» местные, это было что-то отмирающее, и русских это не касалось. Потом Сашка собрался и пошел в сторону России…
«Варвары у стен Третьего Рима»
С профессором Калининградского технического университета Галиной Перфильевой я познакомился случайно. По адресу, где значился фонд «Эмиграция», оказалась студенческая общага. Вахтерша, узнав, какая тема меня интересует, рассказала, что в одной из комнат вот уже семь лет живет семья преподавателей, эмигрантов из Казахстана, с тремя детьми. За эти годы дети выросли. Скоро Галина Васильевна защищает диссертацию, и руководство университета обещало дать по этому поводу квартиру. Вообще же эта семья поражает своим оптимизмом, юмором, умением поддерживать друг друга. Наверное, поэтому новая родина им потихоньку покоряется.
При «старом режиме» русские жили в городах, строили их, работали на заводах, преподавали в университетах, «осваивали космос» на Байконуре. Казахи жили в степях и пасли скот. Некоторые из них, выучившись, присоединялись к русским. «Казах» — это было скорее социальное положение, чем национальность. Все начало меняться со знаменитого ельцинского «берите суверенитета, сколько сможете». К середине 90-х казахская «атмода» достигла апогея. Лично Назарбаев не раз заявлял, что никакого национализма не допустит, но на деле было иначе. Разваливались крупные предприятия. На вновь создаваемые фирмы, где руководили, разумеется, казахи, на работу брали только нацкадры. Русский специалист мог надеяться разве что на место «мальчика-принеси-подай» при начальнике-казахе, часто неопытном и необразованном мальчишке из степей. Если в госорганизации оказывался слишком умный и строптивый русский руководитель, трест или управление просто разгоняли, а назавтра создавали «департамент» с теми же функциями, но укомплектованный нацкадрами. Иногда это заканчивалось трагически. Однажды покончил с собой главный инженер предприятия, где Галина Перфильева работала тогда начальником цеха. Не выдержав, как и многие тогда, что мир вдруг встал на уши в понятиях о добре и зле, достоинствах человека и справедливости. Нет нужды это все пересказывать: слишком знакомо. Однако была и восточная специфика…
Начался исход русских. Контейнер, чтобы вывезти имущество, получить было почти невозможно. Очередь продвигалась где за взятки, а где по воле хаоса. Однако каждое утро дворы заполнялись десятками загружаемых контейнеров. Причем еще вчера вы могли не знать, что ваш хороший знакомый уезжает. Потому что, согласно казахскому клановому менталитету, повлиявшему и на местную русскую психологию, человека, только задумавшего уехать, переставали воспринимать как СВОЕГО. Теперь это был «чужой», враг. Он мог предать, украсть… Поэтому его переставали воспринимать вообще. Трагикомично, но очень трудно было даже оформить документы на выезд.
Новые власти начали сзывать всех казахов на этническую родину. И если «коренные» казахи более или менее были приобщены к русской и европейской культуре, то прибывающий из диких уголков Китая и Монголии народ был ей чужд совершенно! В этой среде местные русские оказывались совершенно чужими. А не в этом ли цель, которую «заказали» и латвийским правящим? Не заказная ли это цель, нам тоже знакомая, — смена этнокультурной реальности по периметру России? На место массово покидающих страну латвийцев тоже найдутся, под любыми предлогами, свои «дикие племена». Галина Перфильева вспоминает, как однажды утром, так и не получив контейнер, они уехали. Собрали несколько сумок личных вещей, разбудили детей и велели им побыстрей одеваться, сказав, что сейчас всей семьей поедут «в гости»…
— Я не держу зла на Россию, — говорит Галина Васильевна, — стране пришлось принять весь этот поток беженцев, когда она экономически была к этому не готова. Не могу простить предательства Казахстана, который русские и сделали СТРАНОЙ. К слову, у меня в паспорте записано место рождения — Азербайджан. Отца, инженера, отправляли работать в разные точки Союза, и теперь на границе с ЕС это создает дополнительные проблемы. Азербайджан сегодня — страна «подозрительная».
«Потерянный рай»
«Комплекс потерянного рая» я встречал у всех эмигрантов из Латвии. Буквально все из «бывшей» жизни окрашивается в краски счастья, даже то, что казалось тогда отвратительным. У некоторых это еле выражено, другие живут только прошлым, мечтая любыми правдами и неправдами вернуться в Латвию. Прекрасно понимая, что это невозможно. Хотя бы потому, что ТОЙ Риги, по которой они тоскуют, не существует.
Когда-то я уже читал что-то подобное. Гражданская война, белая эмиграции и последний пароход, уходящий к чужому берегу…
Кстати, именно так покидали Лиепаю наши военные моряки: на противолодочном корабле, вместе с семьями и домашним скарбом. А потом еще лет пять жили в кубриках списанного тральщика, возле причальной стенки. «Офицерской коммуной» выживали, растили детей, вели хозяйство. Со страхом слушали новости из Латвии, о дичающих военных городках, захлестнувшей их преступности — там оставались друзья, родные, близкие. Это мне рассказала Светлана Стушнова, офицерская жена, учительница, бывшая лиепайчанка. Она до сих пор часто просыпается в слезах, увидев во сне «город под липами».
…Мы сидим с Наташей на «нашей» скамейке. Это ее номер не отвечал в первый вечер, ее я искал все эти дни. Дочь депортированного из Латвии в середине 90-х офицера, в Калининграде она так и осталась чужой. В те годы юные демократы могли запросто сшибить на улице фуражку с отца и тоже обозвать «оккупантом». Жалованье в части платили редко. Жена, верно кочевавшая когда-то с ним по гарнизонам, твердила: «Ты не мужчина, мужчины умеют зарабатывать!» Отец-подполковник начал «квасить». И однажды, допившись до чертиков, открыл на кухне газ и попытался устроить семье коллективное самоубийство. После этого родители расстались, а Наташа ушла, чтобы в одиночку пять лет скитаться по съемным углам. Хотя в те годы увидеть на улице бредущих в обнимку пьяных в хлам майора и полковника, горланящих что-то из «Любэ», было в порядке вещей.
Внуки Победителей
Я разыскал Наташу, потеряв в круговерти 90-х, за год перед этим. И комплекс «потерянного рая» проявился в нас особенно сильно. Теперь мы любили не только друг друга, но и мир нашего прошлого, который вдруг воскрес и продолжился. Я узнавал в Калининграде ту Ригу, которой не стало. Балдел от огромных надписей кириллицей, радовался, встречая русского офицера или мента, ругаясь с билетной кассиршей или продавщицей. Вокруг вновь было все родное, то «советское», но западной русскостью, в которой я вырос. То же самое происходило и с Наташей. Теперь я был уже не просто я. Я был частицей ее родины, которая наконец-то пришла за ней. Которая все же ее не предала!
Наташа могла бы поделиться со мной своими страхами, попросить совета. Но ей даже в голову не пришло, что можно нарваться на сакраментальное «это твои проблемы»! Ее крепко учили этому! Предают все и всегда. Как только «меняется концепция» или ответственность начинает «напрягать». Политики предают свой народ. Отец с матерью — ее и друг друга. Лучшая мамина подруга, латышка, вдруг оказавшаяся вершительницей судеб в страшном ДГИ, — когда ей на стол легли документы их семьи. Ее собственные друзья и подруги — как только Наташа оказалась далеко. Половину из своих 30 лет, пришедшуюся на «времена перемен», грабежа и распада, она чувствовала, как отовсюду наползает что-то злое, лживое, примитивное. И душит тот мир, в котором она росла, чтобы жить. И выставляет ее, умную, красивую, тонко чувствующую девушку дурочкой и «идеалисткой». Даже в глазах родителей, страдавших комплексом «бессмысленно прожитой жизни». Предают все! И никто никогда не возвращается.
…Странная штука жизнь. Совершенно случайно я узнал, что наши с Наташей дед и бабушка, военврачи, служили в одном и том же госпитале. И встретили Победу здесь, в Кенигсберге.
Я смотрю на часы: шесть часов, скоро уходит автобус на Ригу.
— В шесть часов вечера после войны… — грустно усмехаюсь я.
Наташа непонимающе вскидывает на меня глаза в слишком ранних глубоких морщинах. — «В шесть часов вечера после войны», был такой фильм когда-то.
– Я больше не знаю, что сказать на прощание.
