В эти весенние дни кроме единого для всех нас Дня Победы есть и другие даты, ставшие для кого-то своим, «личным», днем. Днем, когда закончилась война.
Для многих наших латвийских ветеранов таким днем стало 9 апреля 1945-го. Ровно за месяц до конца войны наши войска взяли штурмом очередной «неприступный бастион» войск Третьего рейха — Кенигсберг. Фашисты дрались отчаянно. Из агонизирующего Рейха поступали взаимоисключающие приказы: «любой ценой остаться в живых» и «любой ценой удержать город». И лишь когда четыре советских армии, взяв город в кольцо, отрезали немцам выход к военному порту Пилау (ныне Балтийск), а в самом Кенигсберге уже не осталось ни одного целого здания, главнокомандующий Отто Ляш предпочел все же выжить и подписал капитуляцию.
«Кому какая родина досталась…»
Для многих наших солдат и офицеров это была последняя боевая операция. Теперь им предстояло строить мирную жизнь на новой земле. И лишь потом многие из «кенигсбергских» солдат волею судеб оказались в Латвийской ССР. Как, например, моя бабушка, майор и военврач Ганзикова Анна Ивановна. Отказавшись сдать мою малолетнюю мать в детдом, она за четыре года войны отмерила в санитарных эшелонах с ребенком «на руках» немало фронтовых дорог. И встретила Победу именно здесь, в Кенигсберге. Моей матери тогда было шесть лет… И первые ее мирные воспоминания — это огромные, почти до неба, руины битого кирпича и торчащие из-под них ноги мертвого немецкого солдата. А еще раньше – вой фашистского «мессера», пикирующего на село, где стоял их госпиталь. А самое первое — это авианалет на санитарный эшелон и мертвая женщина, в шубе и без головы…
Бабушка не любила вспоминать войну. И лишь спустя много лет, держа в руках ее орден Красной звезды, я задумался: за что же у рядового военврача, хоть и офицера, у той заботливой и доброй старушки, которую я помню, такая серьезная боевая награда? Вопрос, так и оставшийся без ответа…
Лишь случайность заставила бабушку перевестись в 46-м в Ригу. Где она еще 20 лет работала в госпитале, в Межапарке. Сложись все чуть-чуть иначе, был бы и я коренным калининградцем.
А бывало и наоборот. Дмитрий Андреевич Бородин, калининградский ветеран, в прошлом фронтовой разведчик, как раз накануне штурма города ходивший «за языком» на окраину Кенигсберга. Со своей женой Дмитрий Андреевич познакомился в только что освобожденном Даугавпилсе, в госпитале. Она была той доброй и заботливой медсестричкой, что выхаживала его после ранения. Когда уже после Победы они поженились, встал вопрос, где жить. В послевоенном Д-пилсе с работой и жильем было сложно. А Бородин как раз служил в только что созданной калининградской милиции. Как и сотни его однополчан и ровесников, встретивших Победу 20-летними. «Стариков», кому было за тридцать, демобилизовали сразу же. А им, пацанам, сказали, что придется еще послужить. Зато командование тут же выделило молодой семье жилплощадь. Продуктовый паек вновь испеченного милиционера тоже оказался немаловажным фактором в выборе местом жительства Калининграда. Где Бородин еще 20 лет служил в милиции и откуда потом еще 10 лет ходил в море. Сложись все чуть-чуть иначе, были бы дети и внуки Дмитрия Андреевича сейчас типичными латвийскими «неграми»…
«Наследственная живучесть»
— Чего скрывать,- рассказывает Дмитрий Андреевич,- так всегда бывает на войне: за наступающей армией тянутся мародеры, уголовники. К тому же быстро прошел слух, что есть такая «трофейная» земля, где можно неплохо поживиться. Поэтому первое, что пришлось здесь восстанавливать, — тюрьму. Хотя именно здесь бандитизма не было. Вот в литовские леса мы выезжали ловить бандитов, было дело. То председателя сельсовета, обычного крестьянина, зарежут. То русскую учительницу. Или продовольственный обоз ограбят, который для таких же простых людей был предназначен. Я слышал, у вас, в Латвии, их теперь «партизанами» называют…
Чтобы успокоить ветерана, я показываю ему фотографии с прошлогоднего дня Победы в Риге.
— Ну а потом, с 46-го, сюда уже поехали колонисты, — продолжает Бородин. — Прежде всего из разрушенных, часто сожженных фашистами до тла сел Смоленщины и других российских областей. Это ведь тоже особенные, не совсем «нормальные» люди. Один будет сидеть у торчащей из сугроба печной трубы и плакать. А другой поплачет, а потом встанет и пойдет за тридевять земель, новую жизнь начинать. Ну а уже потом вербованные потянулись: рабочие, служащие, инженеры из разных уголков Союза. Так здешний народ и складывался.
…Слова, вынесенные в заголовок, прозвучали, предваряя первые залпы праздничного салюта. Заканчивался гала-концерт, завершавший празднование 60-летия Калининграда и области. В тот сентябрьский вечер прошлого года, по оценкам прессы, на концерт пришли около 50 тысяч. И в этой человеческой массе, я почувствовал, что здешний народ действительно уникальный и удивительно витальный. Впитавший в себя гены героев войны. Самых «живучих», сумевших дойти до Победы.
…Концерт закончился. Прямо по трамвайным путям перекрытой на время концерта улицы мы с подругой идем к дому, где я снимаю комнату. В двух шагах от него огромный плакат «социальной рекламы». Улыбающийся пацан в бескозырке и лаконичная надпись: «Будущее прекрасно!» Я видел десятки похожих плакатов по всему городу. И кто скажет, что это неправда? Ведь наследственность — великое дело. Особенно, если это наследственность Победителей!
