О русском духовном кризисе наслышаны все. Мало кто слышал о том, что такой же кризис, правда, закатанный в глянец, распространен и на Западе. Философы объясняют его секуляризацией культуры. Как из него выйти, никто не знает.
Недавно в этой связи в «Литературной газете» состоялся круглый стол с участием историков, культурологов и церковных деятелей. Речь шла о том, может ли православие спасти христианскую цивилизацию.
Вопрос, надо сказать, поставлен риторически. И некорректно. Вряд ли он понравится, скажем, французским или латиноамериканским католикам, точно так же, как нам не нравится недавнее заявление Папы, что православие — хорошая конфессия, единственно, что плохо, — не подчиняется Ватикану.
А риторически потому, что если и есть смысл говорить о спасении, то лишь применительно к культуре. Парадокс нашего времени в том, что теперь уже ни религия, ни церковь ее больше не формируют. Европейская культура давно сформировалась. И теперь от того, насколько бережно мы относимся к своему культурному багажу и как мы им распоряжаемся, зависит и наше отношение к церкви, к религии и к вере. Таким образом спасти христианскую цивилизацию (если она в этом нуждается) можно только заботливым сохранением своей культуры.
Но это одна сторона дела, есть и другая. Беда, например, русского человека не в том, что на него плохо влияет Запад с его культом индивида. Проблема скорей в его собственном образе мыслей. Живя в скромном достатке, он держится одних традиций и принципов. Кстати говоря, христианских. А как только начинает жить зажиточно, берет себе на вооружение совсем другие. Разница велика. В первом случае его нравственные устои определяются общинным подходом к моральным ценностям, а во втором — сюда присовокупляются права человека. Традиции ему уже ни к чему, они только мешают. И если прежде он худо–бедно, но придерживался понятий о том, что такое хорошо, а что плохо, то теперь от них отходит и говорит — жить буду по законам.
Казалось бы, ну и что такого? Все это прописные истины. Но именно с этого и начинается кризис. С перехода от христианского или лучше сказать — одухотворенного сознания, в идеале своем — альтруистического, к секуляризованному и антропоцентрическому, когда в центр мироздания ставится человек. И все застилается совсем другими, потребительски–эгоистическими интересами.
И что любопытно, сильней всего секуляризация сказалась на западном обществе. В частности, это очень заметно и у нас в Латвии. Тогда как в России все происходит иначе, хотя именно там дольше полувека процветал атеизм. Но атеизм атеизмом, а дело в том (и это исчерпывающе показал в одной из своих работ Бердяев), что в основу концепции коммунистического общества и всей советской идеологии были заложены принципы христианского гуманизма. Они–то, как ни парадоксально, на протяжении семидесяти лет и вдалбливались в сознание русского человека. Чего в западном обществе напрочь не было. Оно существовало само по себе, а церковь со всеми своими проповедями того же христианского гуманизма — сама по себе. Так секуляризация и отсекла этот гуманизм от сознания западного человека, создав благоприятную почву для возобладания прав человека.
Тут, кстати, понятным становится, почему и как возникла сама мысль, что только православие может спасти христианский мир. Дело опять же в том, что именно православная церковь, поддерживаемая обратившимся к ней населением, пользуясь тем, что основные христианские ценности из его психологии никакому атеизму до конца выкорчевать не удалось, начинает возвращать нас к понятийной системе. Законы законами и права правами, а все–таки жить надо еще и по понятиям. Никуда человеку, если он хочет таковым оставаться, без понятий не деться. Закон — это прерогатива государства, права — привилегия человека, но ведь существует еще и общество. Вывести его из духовного кризиса можно только через культуру, а она апеллирует не к закону и не к правам, а исключительно к понятиям. На их «реабилитации» и настаивает православная церковь.
