Продолжаем начатую в предыдущем номере Ракурса публикацию беседы с Мирославом Митрофановым о демократии и политике.
— Мирослав, мы остановились на том, что демократия не может измеряться в нравственных категориях. Это просто технология…
— Да, это способ избежать больших потрясений. Демократия — организованная череда малых революций, бескровных переворотов и ненасильственной казни королей. Без революций и казней публика жить не может. Если в истории долго ничего такого не случалось, то в атмосфере застоя накапливались темные силы человеческой натуры, плодились «бесы», столь метко обозначенные Достоевским. Потом буревестники — всякие романтики-интеллигенты давали команду «Пусть скорее грянет буря». И буря обрушивалась на страну, летели головы благородного и просто образованного сословия, уничтожалась элита общества, страдали миллионы обывателей. Потом наступала тирания, наводила порядок. Следовали годы стабильности, тирания дряхлела. Копился застой, скрытое недовольство. В наэлектризованном воздухе пахло грозой, новые романтики требовали «Пусть скорее грянет буря»… Такие циклы повторялись и в Европе, и в России. Прервать их смогла лишь система демократического парламентаризма.
— Что вы имели в виду, говоря об узаконенных переворотах и казни королей?
— В латвийских условиях — эту роль играет смена правительств после очередных парламентских выборов и отставка непопулярных министров. Роль малых революций у нас играют сами выборы и газетные разоблачения, ведущие к регулярным перестановкам в правящей элите и к ее постепенному очищению от проблемных с точки зрения народного доверия политиков. Такие бескровные революции смели десятки вождей, начиная от Годманиса и Шкеле и кончая Репше. Трудно себе представить, какая ненависть и напряжение были бы сейчас в обществе, если бы не регулярная «казнь королей».
— То есть смена правительства и отставка министров служит клапаном для выпускания пара народного недовольства?
— Не только. В результате «казни» одиозных политиков система управления государством совершенствуется. За шестнадцать лет латышская политическая элита научилась вести себя намного аккуратнее. Министры перестали устраивать «перетрахивание» (как метко выражается Лукашенко) своих министерств, научились не обижать избирателей высокомерными попреками. Кстати, эта благая перемена коснулась и русских избирателей, после того как в ходе одной из малых революций свой пост потерял последний министр, который не мог воздерживаться от злословия. После скандальной отставки министра Шадурскиса последующие министры образования тщательно следили за выражениями в адрес русских.
В другую плоскость перешла и коррупция. Коррупционные схемы стали очень усложненными, а значит и менее вредоносными. Тот же самый «Замок света» правые партии навязывают обществу уже восемь лет, с трудом преодолевая его сопротивление. Это значит, что воровская сделка оказалась отсроченной, что уже неплохой результат для нашей недоразвитой демократии.
— А когда мы сможем назвать демократию «доразвитой»?
— Верный признак — когда народ будет воспринимать демократию как полезную вещь, без которой нельзя обойтись, так, как мы воспринимаем банкоматы или автоматические стиральные машины. На данный момент такого отношения нет. Демократия воспринимается как дежурная уступка Западу — новому могущественному покровителю, без которого сложно обороняться от России. Мало того, я могу предположить, что если бы Латвию сейчас изолировать от внешнего мира, то за месяц в ней установится авторитарная хунта из вождей нынешних народников с включением лояльных перебежчиков из других латышских партий. Получится так не от дурных амбиций упомянутой группировки, а по требованию общества. Факт печальный — латышскому обществу до сих пор нужна «крепкая рука», барин, который кормит и порет. Оно не переболело авторитаризмом, не выстрадало собственную демократию как здоровый ответ на авторитаризм Улманиса I. Процесс был искусственно прерван в 1940 году, болезнь латвийского авторитаризма и национализма, подавленная советской властью, естественно вернулась в острую фазу после восстановления независимости в 1991-м. Поэтому то, что для западноевропейских стран является само собой разумеющимся, для многих в Латвии выглядит как европейская блажь и дурь. Те же права человека, признание многонациональности общества, уважение к меньшинствам, уважение к праву другого человека на выражение иного мнения.
— Вы имеете в виду недавнюю агрессивную реакцию общества на мероприятия сексуальных меньшинств?
— Рассмотрим другой пример. В 2004 году латышские политики проигнорировали протесты русских избирателей относительно реформы образования. Почему так произошло? Потому что латышское большинство избирателей было очень недовольно протестами и не простило бы своим политикам никаких формальных уступок русским. Наибольший парадокс в том, что недовольство касалось не сколько содержания протеста, сколько самого факта, что власти позволили русским этот протест открыто выразить. Недавно в США прошли массовые митинги испаноязычных иммигрантов. Часть американцев была согласна с их требованиями, часть — категорически нет, но обе части не ставили под сомнение само право испанозычных организовывать митинги. До такой политической культуры Латвии очень далеко.
— В документах вашей партии — ЗаПЧЕЛ — сказано, что русскую общину страны вы воспринимаете как базу сопротивления любой дискриминации. Значит ли это, что русские дальше продвинулись в приятии демократии?
— Тоска по крепкой руке, раздражение от внешних атрибутов демократии, таких, как регулярные выборы и газетные разоблачения, характерны для русских Латвии не меньше, чем для латышей. Очевидно, что страх перед цветными иммигрантами и гомофобия тоже имеют примерно одинаковое распространение в обеих общинах. В чем есть разница — русские более терпимы к людям иного этнического происхождения. Но это не заслуга нынешнего поколения, а наследие имперских времен, которое хорошо бы не растерять при неизбежном переходе латвийских русских к оборонительной, меньшинственной идентичности.
— Какое влияние оказывает России на отношение латвийских русских к демократии?
— Сложное. Россия упивается стабильностью путинского правления. Абсолютное большинство россиян с легкостью готово забыть о демократии в обмен на рост доходов, наведение порядка, укрепление дееспособности государства. Впрочем, вероятно, на уровне законодательных собраний краев и республик, и особенно на муниципальном уровне демократические механизмы продолжают работать. А вот на уровне высшей федеральной власти — почти полный и добровольный отказ от борьбы идей и конкуренции личностей, от запасной партии власти и уважаемой оппозиции. Это очень хрупкая система — тот самый велосипед, чья стабильность обеспечена не его поступательным движением, а ситуативными подпорками. Если завтра цена на нефть резко упадет или придет авантюрный президент, россиян ждет злое похмелье и хаос новой революции.
На русскую общину Латвии нынешнее настроение в России действует двояко. С одной стороны с укреплением российской власти и экономики укрепляется и русская идентичность — быть русским опять выгодно. С другой стороны, под действием контраста благостных вестей из России и потока негатива, обрушивающегося на читателя и зрителя латвийских новостей, падает интерес к латвийским делам, к исправлению ситуации здесь посредством доступных нам механизмов демократии. В этом году на сеймовских выборах ожидается очередное сокращение числа избирателей. До 40 процентов русских граждан не считают нужным голосовать.
— Как пассивность избирателей повлияет на результаты?
— Пропорция голосующих латышских избирателей тоже уменьшается, так что ожидаемое соотношение латышских и русских депутатов может не измениться. Кардинальный вопрос в том, чей избиратель все же придет на выборы. Сейчас ЗаПЧЕЛ уверенно держит планку в 10 -12 процентов популярности. Это убежденный электорат — читатели русских газет, образованные, думающие и совестливые люди. Но за четыре года ЗаПЧЕЛ потерял значительную часть маргинального электората. Люди не читающие, не думающие, для которых основным источником информации является телевизионная жвачка и радио, что звучит в маршрутках, становятся легкой добычей избирательных технологий. Само по себе это не плохо и не хорошо. Главное, чтобы популисты, избранные только благодаря циничной «промывке мозгов», не составили большинства среди русскоязычных депутатов. Я не хотел бы жить в стране, где большинство русских депутатов — это безвольные марионетки, «сыны Рубикса», или проходимцы, сменившие фамилию на «Путин» накануне голосования…
Продолжение следует.
