Мы празднуем очередной День Победы. Ветераны войны еще и еще раз вспомнят фронтовые дороги, поражения и успехи. Но и тем, кто не сражался на фронтах Великой Отечественной, было тогда несладко. Этот рассказ о том, от чего их, заложников нацизма, спасли советские воины. Рассказ из первых уст, я почти ни слова не изменил в нем.
Два слова о рассказчице, Раисе Протасьевне Сован. «Оккупанткой» ее, даже если кому-то очень захочется, назвать не получится. Ее семья всю жизнь прожила в Латгалии, в деревне Боровые, пока не случилось то, что случилось. Кошмары лагерей Раиса Протасьевна до сих пор помнит очень хорошо, поэтому моих вопросов будет немного. Будет живой рассказ человека, подвиг которого уже в том, что он остался в живых.
Ее история началась так
— Жили мы в деревне Боровые. В 1941-м началась война, но страшно еще не было. Жив был отец. Фронт через нас не проходил. Видели только отступление. Люди шли и шли, с повозками и скотом. Видя, что дальше не пробиться, скот в лесу забивали. Закапывать приходилось уже местным жителям. Страшно стало в сорок втором году, когда немцы начали отправлять молодежь в Германию, на работы. Но молодежь работе на Третий рейх предпочла партизанский отряд. Выйдут вечером на поляну якобы на праздник и исчезают. Правда, потом приходили по ночам домой за питанием, одеждой и информацией. Деревня для этого была очень удобная, вплотную к лесу прилегала. Как облава — сразу назад в лес. Родители нас отправляли спать, завешивали окна и с кем потом встречались, нам не говорили. Когда немцы поняли, в чем дело, в деревне начались аресты. Некоторые стали семьями уходить в партизаны. Тогда немцы поставили всех на учет. Иногда они демонстративно и «великодушно» кого-то отпускали.
6 апреля 1944 года мама открывает с утра дверь, и в дом эсэсовцы вваливаются. И кричат на немецком: «Быстро все собирайтесь!» А мы 13 марта только отца схоронили и еще от горя в себя не пришли.
В тот день собрали всех жителей, кроме двух семей, которых, видимо, предупредили. Всего 49 человек.
— Кто приходил, латыши или немцы?
— Вряд ли немцы. Говорили на очень плохом немецком. А в местном SS в основном были латыши и украинцы.
Нас отвезли в волостной участок, допросили и обещали, что отпустят. Но вместо этого повели пешком по слякоти в Лудзенскую тюрьму. А в тюрьме, когда сдавали, сказали, что привели бандитов из партизанского отряда. Еще через день нас перевели в тюрьму в Резекне. А там 10 апреля — массовый расстрел. За одного погибшего немца убивали несколько десятков наших людей. Расстреливали и в коридорах, и в камерах. Когда стали стрелять в камере напротив, мы поняли, что следующими будем мы. В нашей камере только женщины с детьми были. Прижавшись друг к другу, мы молили Бога, чтобы миновала беда. В коридорах слышались стоны умирающих, просили дострелить их.
Расстреливали бы и дальше, но вдруг возник пожар. Говорят, партизаны что-то в тюрьме подожгли. Тела мертвых и еще живых тащили волоком за ноги, так что головы стучали по ступенькам. Еще полуживых людей складывали штабелями и вывозили в лес, а перед отступлением сжигали.
Наутро узнали, что расстреляли 66 мужчин. Из них 14 из нашей деревни, почти всех, кроме двоих, которые попросились в камеры рабочих. Женщин погнали убирать кровь в камерах. Когда мыли, еще не знали, что смывают кровь своих мужей.
Врезался в память один случай. Мальчик лет пяти из нашей деревни Миша Аверченко все время просил: «Дяденьки, покажите мне папочку». Два дня, пока всех гоняли на работу, ему приоткрывали дверь и показывали отца. А на третий отца расстреляли, и больше он его не увидел. Потом Мишу увезли в Саласпилс. После освобождения он закончил музыкальную школу и стал знаменитым певцом. И когда приезжал к нам в деревню, всегда давал концерт. А однажды пел и упал прямо на сцене. Умер, не дожив даже до пятидесяти.
Саласпилс
Так мы работали в Резекне до конца мая. 25 мая приехали машины, и всех увезли в Саласпилс. Как привезли, сразу в душ, обстригли, отняли одежду и полуголыми отправили в барак. Вначале нам показалось, что лагерь лучше тюрьмы. Нет вони от параши, которая стояла прямо камере. Туалет был на улице, правда, в него разрешалось только бегом бежать и нельзя было задерживаться.
Женщины работали в прачечной. Дети плели из соломы косички. Солома получше шла для изготовления шляп. Похуже — для подшивки комнатных тапочек. А самая плохая для утепления автомобилей. Работали всегда на улице, независимо от погоды. От грязи на руках стиралась кожа.
Время от времени над нами издевались, заставляя лечь там, где погрязнее. Не ляжешь, пеняй на себя — сзади полицай с собакой. Бывает, из бани гонят голых, и — команда: «Ложись!»
— А что за баня была?
— Да какая там баня. Один таз холодной воды. А потом опять в грязь. Это просто издевательство такое. Но бывало и хуже. Выгонят из бараков для дезинфекции и гоняют по плацу. То ходить «по-утиному» заставят, то как заяц прыгай. Старухи умоляли не обгонять их. Кто последний, на того собаку натравливали. А от той собаки вряд ли кто целым уйти мог. А потом обратно в бараки. Мы и так запыхались, а тут еще дезинфекцию вдыхать надо было. Дети умирали там страшно. Каждый день трупики из барака выносили. Вот так мы и «отдыхали» в этой «воспитательно-трудовой колонии».
— А чем кормили?
— Хлеб с опилками, хлеб со стеклом, конининой.
— Кониной? Так это же почти нормальная еда.
— Так ведь дохлой-то кормили.
Сначала мы были все вместе — мама, сестра, свои деревенские. А 12 июля матерей с детьми согнали на площадь, где сейчас стоит памятник «Мать, оплакивающая своих детей», и всех разделили. Детей в одну сторону, матерей — в другую. Взрослых куда-то погнали. Крики, стоны, обмороки… Мы остались вдвоем с сестрой. Только потом я узнала, что мама была в лагерях во Франции.
Через две недели мне исполнилось пятнадцать лет, и меня отправили работать мотыгой. Как-то в конце августа возвращаюсь в барак, и нет ни одного ребенка. Всех вывезли. И моя сестра пропала. Только нашла записочку, написанную карандашом: «Нас увезли в детприемник». Тогда мне совсем стало жутко. Да еще и на работу гнали теперь мимо виселицы, на которой, как правило, кто-то висел. Каждый день не знали, на работу гонят или уже не вернемся…
С приближением Советской Армии начались массовые расстрелы. Каждый вечер барак около бани заполнялся людьми. И они пели, понимая, что отправляются в последний путь. А наутро гробовая тишина, будто там никого и не было.
В сентябре начали сжигать бараки.
28 сентября (29 сентября 1944 года — последний день концлагеря «Саласпилс». — В.Е.) нас всех собрали. Отдали мне одежду сестры и матери. И погнали пешком до Риги. Там забросили в центральную тюрьму. Заковали ноги и руки в кандалы и гоняли каждый день по тюремному двору.
В Германию
С 12 на 13 октября (13 октября 1944 года — день освобождения Риги. — В.Е.) нас погрузили на пароход и вывезли в Германию. Что Ригу 13-го cдали, нам кто-то сказал уже в море. В караване шли три парохода. В первом заключенные. Во втором гражданские, бежавшие вместе с фашистами. А в третьем — немецкое командование. Первый запускался вперед на случай бомбежек или мин. Взлетишь так вот на воздух, и никто о тебе ничего не узнает. В море мы были около недели. За это время нас ни разу не покормили. Некоторые мужчины, свихнувшиеся от голода, отрывали куски от трупов и ели.
Привезли нас в Данциг, трупы вынесли, живых построили в колонны. После войны я где-то читала, что с нашего рейса каждый четвертый отправился в иной мир. В Данциге дали по куску хлеба и по поллитровой баночке повидла на десять человек. Люди, правда, боялись есть — а вдруг еще неделю кормить не будут. Погрузили в товарняк без окон и куда-то повезли. Слышно было только, что миновали Берлин.
Привезли в какой-то огромный лагерь. Как он назывался, нам никто не сказал. Пока всех пропустили через «баню», наступила ночь. Кучу одежды (свою, сестры и мамы) опять отобрали. Видимо, они и возвращать не собирались, просто на грузчиках сэкономили. Дальше остригли, поискали драгоценности, смазали вонючкой и голышом погнали по коридору. Дали деревянные колодки на босу ногу, рубашку и серое платье с номером на рукаве. С того момента по фамилиям нас больше никто не называл. На перекличке называли номер, и надо было моментально ответить: «Ist!». Все были только по номеру, остриженные, обритые. Даже если бы рядом стояла моя мать, я бы ее не узнала.
На двухэтажных нарах было насыпано немного стружки. Каждому дали серое одеяло, которое не спасало от холода, — окна в бараке были разбиты.
Ни одного понятного мне слова я не слышала. Объяснялись жестами. Если женщины показывают, что кого-то гонят вниз, значит, это в крематорий. Обычно перед крематорием давали покушать, одевали и — в последний путь. Там опять раздевали и сжигали.
— Как это — сжигали? Живьем?
— У них не было времени расстреливать. Где-то травили газом, а у нас живьем сжигали.
— А в Саласпилсе такое было?
— Нет. В Саласпилсе была «душегубка», машина, обитая жестью (я потом читал, что «душегубкой» называлась машина, у которой выхлопные газы выходили в герметичный кузов, в него предварительно загоняли людей. — В.Е.). В конце октября нас голыми погнали на комиссию, которая решала, кого в крематорий, а кого обратно в лагерь.
Детей в лагере поднимали в четыре утра и строили на перекличку, которая обычно шла до двенадцати дня (народу было несколько десятков тысяч). Так до полудня мы и стояли полураздетые на холодном бетоне. Причем если погода была похуже, держали подольше. Проверка на прочность. Тех, кто не мог стоять, сразу же уничтожали.
После нескольких комиссий за теми, кто остался в живых, приехала машина, и нас отвезли в город на военный завод, делать детали для самолетов. Сначала я не знала, что это за город. Только потом мастер, немец из гражданского населения, сказал, что я нахожусь в Дрездене.
Работало там около шестисот женщин со всей Европы. Разместили нас на шестом этаже в чердачном помещении. Каждый день по лестнице под конвоем гоняли на первый, к станкам. Во двор завода нас не выпускали. Работали в две смены по 12 часов. Одну неделю днем, одну ночью. Кормили раз в день прямо у станка. Иногда еще две три картофелины вечером давали.
В феврале пошли воздушные тревоги, и стало понятно, что фронт приближается. Американцы и англичане бомбили беспощадно. Все промышленные объекты уничтожались вместе с живыми людьми. При каждой бомбежке нас сгоняли подвал. Вот там я впервые услышала русскую речь от двух женщин, с которыми сильно сдружилась. Нас заключенные даже «семьей» прозвали. Тогда немножко веселей стало.
13 февраля началась страшная бомбежка. Нас три раза сгоняли в подвал. Подвал был набит людьми. Кто не спускался, того сразу убирали. Все стоят, задыхаются, и в этот момент бомба попадает прямо в подвал. Надзиратели бегут наружу и закрывают двери, оставив шестьсот бедных женщин в огне и дыму. Я не знаю, каким чудом меня оттуда выволокли. Спасибо этим женщинам — они работали в подвале и знали какую-то лазеечку. Ползли прямо по людям, сверху по нам тоже люди ползли. Но чудом мы все-таки выкарабкались во двор.
Увидев нас, надзиратели рванулись закрывать ворота. С нами была политзаключенная немка Мэри. Она побежала к воротам и схватила надзирателя, который закрывал ворота. И в этот момент следующая бомба — прямо туда. От Мэри только брызги остались. А мы стояли втроем и, прощаясь, сжали руки, понимая, что это уже конец.
Спустя некоторое время я очнулась среди рваных трупов и поняла, что еще жива. Попыталась бежать, а бежать некуда. Все вокруг пылает. Вернулась обратно к той груде и стала кричать. Одну из наших женщин я нашла почти сразу, вторую долго искали. Втроем мы бежали по горящему Дрездену. Куда и как мы бежали, не помню. К утру выскочили к какой-то реке и забрались под перевернутую лодку. Немножко передохнув, стали зубами отгрызать номера с рукавов. Дождавшись ночи, пошли к ближайшим домам. Там оказались наемные поляки. Они дали нам платки, кто-то юбку, но попросили не задерживаться. Иначе, говорят, «и вам плохо будет, и нам».
— А вы не боялись заходить в дома? Там ведь могли оказаться немцы.
— Рисковали, конечно. Сначала пытались разведать, кто там живет. Но мы ведь — голодные и холодные. Выбора у нас не было, или помирать, или рисковать. Потом зашли в еще один дом. Его хозяин вроде бы согласился взять нас на работу. Но сказал, что сначала должен отвезти нас в город и зарегистрировать. Повез и там нас сдал. Так мы опять оказались в каком-то лагере.
Лагерь оказался полевым. Вместо эсэсовцев охранял нас гитлерюгенд. Потом ночью перегнали в другой лагерь, потом еще куда-то. Куда нас возили, в каких лагерях мы были, до сих пор не знаю. Где-то фундаменты мы разбирали, где-то траншеи рыли. Нельзя было смотреть по сторонам и разговаривать. Да мы и сами не настроены были разговаривать. Мы в этот раз назвались другими именами и боялись в разговоре случайно проговориться.
Так мы провели остаток февраля, март и апрель. В конце апреля в лагерь приехал немец, набирать рабочую силу. Остановился на нас троих. Зарегистрировал нас как военнопленных и привез к себе. Ему мы рассказали «легенду». Что забрали нас из храма, что где-то здесь мои родители, но я, мол, ничего не понимаю. Меня и еще одну нашу женщину он оставил у себя, а третью к соседу отправил. Разместил нас в скотнике на чердаке. Спали на сене.
Сам он был отставной генерал, воевал под Москвой. Когда умерла жена, его отправили назад, в Германию. Жил с матерью и двумя детьми-подростками.
Бомбежки шли уже каждый день.
7 мая в городок, где мы были, вошли советские войска. Так как мы говорили по-русски, они лояльно отнеслись к этому немцу. Наши солдаты прошли дальше, а женщины мне говорят — надо было с ними уходить. Но мы сразу как-то не сообразили.
Когда солдаты ушли, хозяин неожиданно предложил перейти в дом. Мы говорим: «Ладно, но только все втроем». Вечером я пошла попросить у хозяина ключ, чтобы изнутри закрыться, и вдруг слышу его разговор с матерью. Он решил сначала застрелить нас, потом убить мать и детей, а затем застрелиться самому. «Сдаваться русским я не собираюсь». Я постучала и попросила ключ. Он сказал, что тогда к нам не войдут солдаты, но ключ дал. Ночью мы заперлись и открыли окно. Когда начало светать, снова увидели на улице солдат. На этот раз мы выпрыгнули из окна и, не задумываясь, присоединились к ним.
Что сталось с хозяином, мы так и не узнали. На дворе утро 8 мая. Война была окончена.
Возвращение
Какой это был город, я так и не узнала. Наверное, где-то неподалеку от Дрездена. Улицы заполнены освобожденными и солдатами. Мы присоединялись то к одной, то к другой колонне. Ночевали в каких-то развалинах около Эльбы. Потом нас отправили в распределительный лагерь. А 18 августа поехали домой. Сначала организованно, потом просто автостопом. В конце концов в буфере угольного вагона доехали до Даугавпилса. Опасно было. Пока одна дремала, вторая следила, чтобы она не свалилась под колеса.
В Даугавпилс приехали черные, как негры. Ополоснувшись у колонки, попытались сесть на поезд в Резекне. Но с поезда нас сняли — у нас же ни денег, ни документов. Если бы пробыли еще три месяца в распределительном лагере, документы бы получили, но мы ведь решили самостоятельно домой добираться. Благо, добрые люди помогли. До Резекне я в конце концов добралась. А там неподалеку жила моя тетя, которая меня обрадовала: мама и сестра живы и уже находятся дома. А я так волновалась, ни на одно мое письмо из распределителя ответа не пришло. 3 сентября 1945 года я вернулась домой.
Вот так счастливо закончилась история сплошного кошмара Раисы Протасьевны.
Правда, проблем с документами было много. Она писала в Россию, в Германию. Сначала имя Раисы Протасьевны обнаружили только в документах лагеря «Саласпилс». И только недавно она узнала о том разбомбленном лагере- аводе — это был единственный лагерь, который прекратил свое существование в результате бомбежки 13 февраля 1945 года.
3 сентября прошлого года узников фашистских концлагерей пригласили на встречу в Даугавпилсе немцы. Они нашли и привезли с собой документы, в которых значилось, что Раиса Протасьевна была в «Шлессенбурге», известном своими жуткими экспериментами над людьми. А вскоре после нашего разговора пришло письмо из Германии, в котором официально подтверждось ее нахождение в нескольких концлагерях Третьего рейха.
