Опера сегодня у нас идет впереди всех театров. На ее сцене ставятся самые яркие и вызывающие спектакли. Событием нынешнего сезона в ЛНО стала «Анна Каренина» — балет прославленного Бориса Эйфмана из Санкт-Петербургского Государственного театра балета, им же руководимого.
Это не простой спектакль, а целое явление. По миру шествуют уже три версии его «Анны Карениной». Первая объездила полмира и была представлена рижанам летом позапрошлого года на рижском фестивале «Золотой маски». Тогда ее показали на сцене театра Дайлес в «походном» формате. Минимум реквизита и никакой сценографии. Но эффект был потрясающ, и руководство ЛНО решило, что мы хотим иметь такой спектакль тоже.
Эйфман ставить согласился. Говорит, у нас сильная труппа и с ней интересно работать. Ну а по пути к нам он умудрился еще одну «Анну Каренину» поставить, в Венской опере.
Различаются ли эти спектакли? И да, и нет. Лично мне московская версия показалась более суровой, аскетичной. В спектакле ЛНО энергетики столько же, но наши исполнители, натасканные на совершенно другой балет, играют эмоциональней, чувственней. Тут тоже много акробатики и других сумасшедших балетных трюков, но меньше сказался прагматизм Эйфмана. Может, потому, что постановка рижской «Анны Карениной» сделана «в две руки». Сам Эйфман приехал только в конце предварительного периода, труппу сперва «разрабатывала» его ассистентка Ольга Калмыкова. Мэтру осталось вышколить технику танцовщиков и наполнить балет своим особым прочтением романа.
Отношения с романом у него не простые. Это, конечно, Толстой, но прочитанный необычно. Очень многое отсечено и выхолощено. Оставлены лишь два соперника, их предмет соперничества, сын Анны и еще один важный участник трагедии – поезд.
Тема поезда раскрыта очень мощно – это рок, судьба, кара. Она звучит, пожалуй, сильней, чем в московской версии. Это невозможно передать словами – спектакль Эйфмана надо видеть. Тут, например, один только вокзал приобретает не передаваемое словами значение. Что уж говорить о расстановке сил, технике исполнения и всей системе образов. Каренин и Вронский у Эйфмана решены совсем не так, как в романе. Это две равновеликие фигуры, которых делает несчастными любимая женщина. Сама Анна – морфинистка, теряющая от любви голову и ошалело приносящая себя на заклание, как жертвенного агнца, но из жертвы она превращается в наваждение, в проклятие.
Образ Анны вообще неоднозначен. Эйфману нелегко заставить зрителя по-новому увидеть ее, так или хотя бы приближенно к тому, как видит ее он сам. Анна у него одновременно и выразительница злой судьбы, и фурия страсти, тайфун чувств, бросающих слабую женщину в омут секса, куда она на погибель тянет за собой своих партнеров.
Балет Эйфмана — это очень современный театр западного толка. Страсть любовная здесь подменяется по-современному понимаемой страстью секса, почти животного стремления – только вот к чему? К продлению рода человеческого или жажды насладиться удовлетворением своих сексуальных потребностей?
Пожалуй, этот вопрос – главный для Эйфмана. Если Толстой, когда писал роман, жаловался, что Анна у него норовит покончить с собой, чтобы искупить грех, то Эйфман видит все иначе. Секс для него, как это модно сейчас в западной культуре, – двигатель капитализма. Секс – главное в жизни, ради чего стоит пожертвовать всем. И, похоже, что самоубийство Анны в спектакле – не столько плата за совесть, сколько за страх. Анна расплачивается за то, что видит в этой движущей силе современности лишь порок, от которого хочет освободиться.
Восторги по поводу балета Эйфмана у нас не утихают, а наоборот, с каждым следующим спектаклем разгораются все больше и больше. Кого-то восхищает, как спектакль оформлен, как он одет и как необыкновенно озвучен. Ведь у Чайковского нет такой оперы «Анна Каренина». Эйфман просто использовал совершенно разные его шедевры, которые связал в одно целое. А кого-то приводит в восторг необычное, очень модное сегодня прочтение романа как своеобразной сексуальной симфонии.
