Ну почему же русские до сих пор не выучили латышский?! В то время, как многие латыши вполне прилично знают русский…
Доктор психологии Павел Тюрин предлагает свою версию ответа на этот вопрос.
Композитор сокрушается по поводу своей непопулярности у нынешних культуртрегеров: «Во всем виноваты классики. Это они привили мне вкус к настоящей музыке — никак не могу сочинить то, что им может понравиться».
Из современного фольклора
Язык — это специфическая форма связи человека с окружающим миром, а также и способ общения с собой. Он отражает и обслуживает потребности людей, поэтому каковы потребности человека, таков и его язык. Использование того или иного языка означает одновременно и выбор принципа взаимодействия с миром. Вследствие этого разные сообщества по своему видят мир, имеют различное понимание мира. Не случайно говорят, что человек имеет столько миров, сколько знает языков и чем объемнее словарь, которым он владеет, тем объемнее и богаче мир его существования.
Известный лингвист современности Л.Вайсгербер говорил, что носители языков, имеющих обширный словарный запас (а таким запасом обладают языки цивилизованных народов), располагают большими возможностями для познания мира. Потому часто люди, помещенные в богатую языковую среду, резко усиливали свои прирожденные способности.
Смирительная рубашка асимметрии
Когда мы хотим точно выразить свою мысль, ставя цель говорить правильно по-латышски, мы неизбежно ее искажаем, действуем в ущерб ее правильности — добиваемся латышскости «за счет подлинника». Возникает дилемма: или латышскость или «правда говорящего». Какой выбор он осуществит — мы знаем. Он умолкает, поскольку сталкивается с тем более невыполнимой задачей совмещения правильности языка и подлинника мысли, чем, как говорил Гумбольдт, более асимметричны объемы значений двух языков. Другими словами, «латышская правильность» соответствует невыраженности правильности мысли. Пределом этой латышской неправильности является немота. В этом, в общем-то, нет никакого парадокса, потому что чувство заведомо плохо выполняемого переносится человеком психологически тяжелее, чем чувство чего-то невыполненного.
Он может, правда, постараться «забыть» родной язык и формулировать свои мысли на неродном, но это означает, что с этого момента он и мыслить будет словами и категориями этого другого языка, который уже не имеет той информации, которые содержались в его языке. В новом языке могут отсутствовать не только оттенки смысла, но и сами названия для описания определенных качеств, известных в другом языке. Так, например, для перевода целого синонимического ряда русских слов: «надоесть», «наскучить», «приестся», «примелькаться»… в латышском языке есть только одно слово — «apnikt». Для русского же эти слова имеют совершенно отчетливые смысловые различия, игнорирование которых, особенно начинающего изучать латышский язык, может поставить в тупик. Конечно, если нужно спросить дорогу, узнать который час, договориться о встрече, узнать о цене и т.п., т.е. то, что обычно приводится в разговорниках, то тут нюансы, как правило, излишни. Но если речь затрагивает сложные человеческие отношения, требующие мышления не по готовым схемам и шаблонам, то необходимость словесных упрощений и вынужденная приблизительность может восприниматься как смирительная рубашка.
Знаток перевода английской художественной литературы В.Ланчиков пишет, что при буквальном переводе теряется словесная пластика, получается смысловая и интонационная размазня и «чтобы читателю переводного текста не почудилось, что действие происходит среди манекенов в витрине магазина, переводчик при создании адекватного и полноценного текста, должен использовать такие языковые средства, чтобы становилось различимым намерение говорящего, его отношение к собеседнику. Собственно, нежелание не только себя, но и своего латышского собеседника видеть и представлять в качестве таких манекенов и становится одной из причин возникновения феномена устойчивой «великой немоты» русских в Латвии. Одновременно это является не свидетельством неуважения к своим латышским собеседникам, а скорее косвенным подтверждением подлинного уважения, не допускающего небрежности и примитивности в общении, видя их достойными партнерами. И разумеется, это уважение к себе. Он не хочет уподобляться начинающему часовщику, у которого после того как он разбирает часы при сборке всегда остаются «лишние» детали. Желание выразить себя точно, чувство языка и честность перед собеседником не позволяют ему махнуть рукой на приблизительность, а то и уродство получающейся лингвистической конструкции.
Мыслить «на понижение»
Сравнение языков идет по различным критериям — коммуникативная мощность языка, демографическая мощность, наличие в нем рифм, синонимов, возможности словообразования и т.д. и т.д. по нескольким десяткам параметров. Чтобы показать различия в смысловой выразительности русского и латышского языков, достаточно сравнить их тезаурус — словарный потенциал. Так, например, «Толковый словарь живого великорусского языка» Даля, вышедший еще во второй половине XIX века, включает более 200 тысяч слов, в то время как в аналогичном далевскому самом большом на сегодняшний день 4-томном словаре с двумя дополнительными к нему томами — «Latviešu valodas vārdnīca» (1923-1932 гг.) содержится 120 000 слов. Современный 8-томный словарь латышского языка — «Latviešu literāras valodas vārdnīca» содержит около 80 тысяч слов. Перед огромным коллективом авторов этого труда (состоящего из 10 книг, первый том, которого вышел в 1972, а последний в 1996 году) стояла, как сообщается в предисловии, основная задача: «отразить словарный состав литературного языка — нюансированно показать семантику слов, многообразие использования слов, грамматические формы, стилистические особенности, сочетаемость слов, различные семантические связи слов, одновременно предоставляя информацию о нормах применимости лексических средств».
Мне несложно привести и другие примеры асимметрии в смысловой дифференциации этих латышского и русского языков еще и по той причине, что моя сестра Людмила Тюрина в течение нескольких десятилетий работала в Словарной редакции Латвийского государственного издательства.
Двухтомный «Русско-латышский фразеологический словарь» (Рига, 1974) содержит около 10 000 фразеологизмов, в то время как «Latviešu-krievu frazeoloģiskā vārdnīca» (Рига, 1965) содержит 3567 фразеологизмов, т.е. почти две трети образности и выразительности, содержащейся в русском языке, невозможно напрямую передать средствами латышского языка;
«Краткий этимологический словарь русского языка» (М., 1961) объясняет происхождение более 5000 коренных слов, а в двухтомнике «Latviešu etimoloģijas vārdnīca» (1992), — 3250 слов;
Самый большой двухтомный «Русско-латышский словарь» (Рига, 1959) содержит 84 тысячи слов, в то время как самое большое издание «Latviešu-krievu vārdnīca» (1963) содержит в два раза меньше слов — 35 тысяч.
По данным российских языковедов, слов современного русского литературного языка около 150 000, плюс диалекты (или дополнительные новые значения литературных слов) — около 200 000, иностранные слова — около 30 000, новые слова и значения — около 5 000, устаревшие слова церковнославянского, которые используют по разному поводу и случаю, словарь собственных имен, слова специальных языков (жаргоны), разные уменьшительно-ласкательные и прочие слова с суффиксами, которые обычно не попадают в словари, — всего лексикон русского языка включает около миллиона слов.
Уже этих данных достаточно, чтобы убедиться, что русский человек, пытаясь выразить свои мысли на латышском языке, будет вынужден мыслить «на понижение», — постоянно чувствовать, что он говорит далеко не то, что хотел. Тому, что он в действительности хочет сказать на языке меньшей мощности, он подчас с трудом сможет подобрать соответствующие слова. Он будет все время находиться в растерянности, подыскивая точные слова, а не находя их или пытаясь втиснуть в имеющиеся, испытывать дискомфорт.
Само собой разумеется, что ни один человек не пользуется и не знает такого огромного количества слов. Американские исследования показывают, что врачи, священники, юристы в среднем используют 15 000 слов, а фермеры около 1 600 слов. Однако это не значит, что за пределами активного словаря человека, большая часть семантического поля языка ему чужда. Так что, когда «фермер» порождает свое «рабоче-крестьянское», оно оказывается в той или иной степени связано с другими словами, о значении которых человек только смутно догадывается и которые могут отсутствовать в его активном словаре.
Многие люди, не подозревая об объективном дисбалансе двух языков, начинают винить себя — может быть, в самом деле, у них что-то не ладно с головой, в отчаянии смотрят на все эти учебники, языковые курсы, призывные укоры «стыдиться» своей затянувшейся языковой ограниченности. Их терзания особенно усиливаются, когда с высших инстанций высокомерно подсказывают фальшивый ответ: вы или не уважаете народ, с которым рядом живете уже столько лет или вы умственно отсталые, раз за такое время не смогли выучить латышский. И тогда-то он и начинает подыскивать агрессивные оправдания: «А зачем мне этот язык нужен, что он мне даст, кроме того, что смогу отбрехаться от очередной языковой инспекции» и т.п.
Основа глухого протеста
Надо отметить, что только высокий уровень владения родным языком при достаточном владении другим дает человеку какое-то основание сетовать на нехватку выразительных средств в другом языке. Пока же более достоверной причиной неговорения русскими на латышском являются не высокие критерии, предъявляемые ими к своей латышской речи, а пренебрежение к языку, практически за пределами Латвии не востребованному, собственная необразованность, а отсюда — неспособность уловить и оценить действительную красоту латышского языка. Тем не менее, стержневая основа глухого протеста и глубинное основание для оправдывания своего незнания латышского языка русскими латвийцами, очевидно, коренится в ощущении безнадежности передачи своих чувств и мыслей непривычно скупыми языковыми средствами, унижающими и себя и собеседника полуправдой говорения. Конечно, мастерство художника не определяется количеством красок на палитре, а количество фигур на шахматной доске не единственный показатель качества игровых позиций соперников. И все же…
Латышскоязычному человеку в какой-то степени легче овладеть русским языком — в нем он находит не меньше возможностей для самовыражения. Так что, дело не в том, что латыш более восприимчив к языкам. Здесь действует более сложная, почти обратная зависимость — движение от простого к сложному более закономерно, так же как дереву «проще» вырасти, чем «понизиться». Выдающийся психолог ХХ века Л. С. Выготский, утверждал: «Мысль не совершается, а рождается в слове». Перевод более или менее правильный может совершиться в слове другого языка, но сама мысль может возникнуть и родиться только в той среде и на той языковой почве, которая обеспечивает ее адекватное воплощение. Поэтому на первое место человек ставит тот язык, который открывает ему перспективы полноценной мыследеятельности и творческой самоактуализации. Отказ от этого напоминал бы иронические «заповеди интеллектуалу»:
1. Не думай;
2. Если думаешь, то не говори;
3. Если думаешь и говоришь, то не пиши;
4. Если думаешь, говоришь и пишешь, то не подписывайся;
5. Если думаешь, говоришь, пишешь и подписываешься, то не удивляйся.
Понятно, что для мыслящего и порядочного человека их выполнение почти нереально.
