В художественном мире Риге – событие. Вышел альбом репродукций старого местного русского живописца Ивана Иванова. Это мастер городских и сельских пейзажей-экспромтов, замечательных по колориту. И еще тем, что они выстроены не как классический пейзаж, а в духе того самого impression, которым славились французские импрессионисты.
Когда Иванов в конце 40-х и начале 50-х учился в нашей Академии художеств, он, как многие тогда, увлекся французскими мастерами пленэра. Что и определило его стиль. А в жизни сослужило плохую службу. Лишь пять лет назад, то есть спустя четверть века после смерти этого яркого и самобытного художника, в Риге наконец состоялась его первая персональная выставка. Тогда она открылась в галерее «Анна». И вот только теперь вышел альбом Иванова – тоже детище «Анны».
Он писал и раздаривал их десятками
Прекрасно изданная и с большим вкусом оформленная книга стала уже библиографической редкостью – так мал ее тираж и столько желающих заполучить это издание. Да и вообще это событие более чем знаменательное. Чтобы сегодня творчество русского художника в Латвии было отмечено персональным альбомом, должно произойти невесть что. Кроме того, качественно отпечатать цветные репродукции в такой провинции, как Латвия, архисложно. И чем интересней картины мастера, тем это сделать труднее. По секрету мне сказали, что этот альбом увидел свет тоже не с первого захода. Составителю Татьяне Манкевич пришлось пережить немало горьких минут, прежде чем она нашла, наконец, типографию, которая выдала адекватное качество.
Иванов хороший колорист. Причем картины, которые экспонируются в «Анне», представляют далеко не все его наследие и, может быть, даже не лучшую его часть, а лишь то, что сохранилось после смерти у вдовы художника.
Сам Иванов относился к своим работам не слишком трепетно. Писал их десятками, раздаривал, изредка посылал на какие-нибудь большие коллективные выставки. Показать там он успел немногое, подавляющее число картин Иванова мало кто видел и успел оценить. Так уж обычно случается, что все более или менее значительное в искусстве по-настоящему осознается нами лишь много лет спустя после создания. Вот и для работ Иванова, чтобы их по достоинству оценили, понадобилось больше двух десятков лет.
Без крика
О его пейзажах и натюрмортах теперь сказано много хороших слов. И что они изящные, застенчивые, дышат покоем. И что написаны в манере яркой, но не крикливой… Любопытная деталь: искусствоведы и художники странным образом расходятся в главном. Одни говорят, что это латышская пейзажная школа, другие – типично русская традиция. Я, когда впервые увидел картины на выставке, просто поразился, как они глубоко проникают в душу. Конечно же, своим колоритом, красками, но гораздо больше благодаря способности передать минутное впечатление, мимолетное настроение. Какая же это латышская школа? Пейзажи латышских художников, действительно, интересны, потому что они искусно сделаны. Иногда настолько, что их искусственность бьет в глаза. У Иванова они написаны на одном дыхании, искренне, чем, собственно, и радуют глаз.
Ивановские вечерние виды, залитые обжигающим солнцем сельские этюды, звонкие от захолустной тишины городские улочки просто великолепны. А ведь сама живопись была для него скорей досугом, чем занятием постоянным. Как это сплошь и рядом случалось почти со всеми нашими местными русскими писателями, поэтами и художниками, сладкого чувства официального признания Иванов так и не познал. Даже странно, любимому занятию ему удавалось полностью отдать себя скорей в начале творческой биографии, нежели став профессионалом. Вот в двадцать с лишним лет он осознавал себя художником во всем — демобилизовавшись после войны, сразу стал преподавать рисунок и живопись в Рижском архитектурно-художественном училище, а сам стал студентом Академии художеств. Искусством был наполнен под завязку каждый день.
Закончив в 52-м aкадемию, он вскоре, как это было принято, получил рекомендацию в Союз xудожников. И тут начались мытарства. У нас ведь в те годы без корочки человек был никем, хотя уже тогда Иванов выделялся среди других своей оригинальной, свежей живописной манерой. Но со вступлением в ССХ дело не заладилось, семь лет его продержали в кандидатах. Не по вкусу местным «академикам» пришлась именно импрессионистичность его картин. Что тоже странно — ведь считается, что латышская школа живописи сама выросла, можно сказать, как раз на французских импрессионистах. А тут Иванову, наоборот, ставить в вину то, что его работам присуща этюдность, незавершенность, неопределенность.
Его часто видели с Паулюком
Все это время на что-то надо было существовать. Одной живописью вне сфер, опекаемых ССХ, не проживешь. И после, когда его все же признали в конце концов своим и приняли в Союз художников, он продолжал ходить на «службу». Творчеством занимался на досуге. Так и выработалось некоторое пренебрежение к своим картинам.
Их эмоциональность, необыкновенные колористические находки и даже открытия оставались незамеченными, а значит, и невостребованными. О них искусствоведы заговорили лишь потом, после посмертной персональной выставки. Тут оказалось, — может потому, что впервые было выставлено сразу много картин, — что им свойственна особая поэзия и прелесть. Что в них завораживает характерный для Иванова прием – почти всюду яркой доминантой дан красный мазок. Английской красной или красной охрой, тусклее или ярче – он сперва концентрирует на себе внимание, и лишь потом глаз охватывает все буйство цветовой гаммы.
Иванов был близок с Паулюком. Их часто видели вместе. Только Паулюк был всегда свободным художником, а Иванов работал оформителем в комбинате «Максла». Кто-то даже написал: «Да, Иван Иванов – пейзажист от Бога, несмотря на то, что большую часть дня ему приходится заниматься декоративным оформительством. Но как только выдается свободный день и подходящая погода, он – этюдник на плечо и, посвистывая, уходит на поиски подходящей натуры. Его обычно привлекают суденышки у причала или кривые улочки какого-нибудь пригорода и места, где что-то перестраивают или строят заново».
Подписывался – по-русски…
Из полусотни таких пейзажей и нескольких натюрмортов состоит только что вышедший альбом, хотя написано было раз в десять больше. Но очень много работ Иванова не скажу, что утеряны, — разбросаны неизвестно где. Я сам видел лет десять назад целое собрание его холстов и картонов, сваленных в кучу у одного антиквара. Приобрел он их тогда в большом количестве и по дешевке и за неимением места распродавал по пятерке и десятке. Один из них – сельский пейзаж – я тогда и купил. Кстати, распродать все картины антиквар так и не успел. Говорит, у него их
вместе с другими похитили, и где они сейчас, неизвестно.
Остатки, говорят, сладки. Собрание работ, вошедших в альбом, сохранилось не в лучшем состоянии, но зато оцениваются они уже по достоинству. Картин тридцать пришлось тщательно отреставрировать. Теперь к ним относятся с должным пиететом. Самому Иванову такое отношение польстило бы. На этих полотнах — городские виды Риги, рижские пригороды, юрмальские дачи, которых сегодня уже нет в помине или они сильно изменились. Атмосфера прошлых лет всегда нам дорога особенно, а в интерпретации Иванова она тем более интересна. Только не надо его путать с другим художником — Сергеем Ивановым, чьи картины в Риге тоже в ходу. Тот Иванов жил раньше и начинал в тридцатые годы в школе-студии Виноградова. Подписывался он по-латышски, чего, говорят, никогда не делал Иван Иванов. На его картинах подпись — русская.
