Попса, как ржа в металл, все яростней въедается в литературу. Все чаще лидерами книжных рейтингов становятся сексуальные смутьяны и маньяки. Например, в модном нынче у русских читателей романе «Идеаль» его автор Фредерик Бегбедер так прямо и говорит, что эта книга «предназначена вызывать у мужчин всего мира желание спать с детьми».
Прочтя столь сильное признание педофила, я еще раз с удивлением просмотрел аннотацию на последней обложке русского издания романа. Там Бегбедер преподносится как звезда французской словесности нового века. Не знаешь, кому и верить. Так получилось, что прежде чем взяться за роман, я прочел интервью, которое Бегбедер вместе со своим гуру или, как он его называет, старшим братом, любителем свального секса Мишелем Уэльбеком дали московскому еженедельнику «Книжное обозрение». Оба писателя в нем совершенно откровенно жалуются на обратное — что на родине их не очень любят. Поэтому, дескать, они с большим удовольствием часто приезжают в Москву — здесь их книги находят восторженный отклик.
В глубине души и тот, и другой повадились ездить в Россию в надежде, что рано или поздно какую-нибудь их книжку здесь экранизируют. Того, что каждый их новый опус оперативно переводится на русский язык и сразу выходит отдельным изданием, «братьям» уже мало. Кстати, у нас в рижских магазинах они представлены тоже богаче некуда.
Трудный случай
Бегбедер, кстати, отличается от своего визави двумя вещами. Тогда как Уэльбек поражает убожеством своих рассуждений на общие темы, «младший брат» хоть не обделен некоторым интеллектом (не путать с умом!) и… страстным желанием пококетничать, попозировать перед публикой. Нарциссизм у него в крови. Не удивительно поэтому, что он такой разный на портретах.
В «Идеале» его любовь к эпатажу проявляется буквально с первой же страницы. Кому бы вы думали автор посвятил роман? Ни за что не догадаетесь. На отдельном листе черным по белому написано простое, как мычание: «Посвящается мне!» И никаких гвоздей!
Ну а дальше эпатаж искрится и сверкает на каждой странице. Но еще больше, чем сам Бегбедер, меня лично поразил коллектив, подготовивший роман к изданию. Переводчик и редакторы. Все трое — женщины, показавшие свою полную несостоятельность по части русского языка и конкретно современного сленга.
Конечно, им попался трудный случай. Во Франции представители секс-меньшинств разговаривают между собой, щедро используя свои специфические аргоизмы. У голубых, зеленых и розовых там хорошо подвешен язык. Чего про нас не скажешь. Русский сленг за пятнадцать лет либеральных реформ не демократизировался вовсе. В нем как был, так и остался сильный криминальный крен. Поэтому с этой книгой у нас все в порядке, пока Бегбедер не обращается к жаргону и молодежной лексике. Как раз этим он и демонстрирует свой особенный цинизм в наибольшей степени. Но, к сожалению, в русском переводе это звучит не цинично, а наоборот совершенно смешно. Мало того, что жесткое «мужское порно» здесь озвучено очень уж по-женски, так ведь еще и изъясняются все персонажи в русском издании романа Бегбедера почему-то либо как урки на зоне, либо как малолетки-школьники полувековой давности.
Нимфетки ему — мало
Но это еще куда ни шло. Слава богу, Бегбедер любит больше говорить от своего имени, диалогов в его романе не так уж много. Беда, к сожалению, тут еще и в другом. Воровская феня в романе выдается как тусовской сленг модельного бизнеса. Ведь Бегбедер на пиаре собаку съел и круто замешивает текст на профессиональном жаргоне, разбавляя его множеством имен и названий. Русские издатели плавают во всем этом, как муравьи в луже, часто явно не понимая, о чем идет речь.
Кроме того, известно, что Бегбедера отличает от остальных литераторов-охальников его постоянная склонность к самоиронии. Вот этого — иронии — в русском тексте нет вообще. Не ясно, где, на каких этажах романа писатель шутит, а где говорит искренне. Правильней даже сказать, издатели нам его преподносят очень уж всерьез, тогда как на самом деле у Бегбедера все гораздо тоньше и не так уж глупо, как это нам кажется. Его сюсюканье по части секса с нимфетками, его восторженные рассуждения о том, как искусно он высасывает содержимое из ртов своих Лолит, можно, конечно, воспринимать за чистую монету. Но тогда получается, что мы имеем дело даже не с маньяком, а в некотором роде с полным идиотом. Что в общем-то совсем не так.
Книгу свою Бегбедер, независимо от нашего отношения к ней, придумал искусно. Он продолжил старую европейскую традицию. Так, например, когда-то Даниэль Дефо, чтобы после первой своей книги не расставаться с полюбившимся читателям героем, пишет вторую о путешествии Робинзона Крузо в Россию. Бегбедер практически использует тот же прием. Герой принесшего ему успех бестселлера «99 франков», пиарщик и сатир, в новом романе отправляется в Питер и Москву на поиски смазливого личика для обложки модного парижского журнала. И попадает в сумасшедший вихрь российского распада и разврата начала 90-х годов.
Попутно он, разумеется, влюбляется в нимфетку, и все такое прочее, но… Бегбедеру этой фабулы кажется недостаточно. Все это уже было — парижане нередко становились жертвами малолетних туземок. Поняв, что двухтомник писем Гогена ему в этом не перешибить, он идет дальше. Причем что называется дальше уже и некуда… Малолетнюю глупыху с превосходным знанием французского языка ему в постель подкладывает… русский поп. И чуть ли даже нe архиепископ.
Но и этого парижскому искусителю кажется мало. Он поворачивает дело так, будто его герой о своих педофильских похождениях исповедуется, — на чем, собственно, вся книга и построена — этому попу. Причем держа палец… на пусковой кнопке взрывного устройства. Короче, — не хочу томить читателя — роман Бегбедера заканчивается тем, что этот сатир из Парижа взрывает себя в московском храме Христа Спасителя и гробит еще полтыщи душ лишь потому, что его нимфетка ушла от него к столичному олигарху.
Раскольников наизнанку?
Трудно представить себе, чтобы нечто подобное мог сочинить какой-нибудь другой европейский писатель на протяжении всей истории литературы. По части психологических пируэтов и прочих особенностей этот роман, я думаю, прекрасный предмет для анализа психиатра. Что же касается его «назначения», должен автора огорчить. Ничего, кроме отвращения по части «спанья с детьми», да и всего остального, его книга не вызывает. Набокову как автору «Лолиты» Бегбедер не соперник. Он тут ему в подметки не годится.
Я поражаюсь, насколько секс застилает глаза Бегбедеру — как если бы все это писалось под сильной дозой наркоты. Поэтому, вероятно, многие страницы, особенно в конце книги, перестают быть похожи на художественный текст и напоминают какие-то всполохи, вспышки деформированного наркотиками сознания.
И лишь местами в романе попадаются фрагменты, интересные тем, что в них описывается специфика модельного бизнеса. В остальном он перехлестывает все границы допустимого. Не удивительно, что так пренебрежительно о нем отзывается женская половина его читателей. Такое впечатление, что создателем романа двигало даже не столько его желание научить «спать с детьми», сколько жгучее женоненавистничество. Женщина для Бегбегера вообще не человек. Отношение к ней у него исключительно потребительское, как к резиновой кукле из секс-шопа.
Но еще необычней тут другое. Сам Бегбедер считает своего пиарщика-педафила современным Родионом Раскольниковым. (Не скажи он этого в том же интервью, я бы ни за что не догадался.) Бегбедер говорит, что писал роман, как Достоевский свое «Преступление и наказание». Правда, с целью вывернуть его наизнанку. Все показать наоборот. Если Раскольников «замочил» старуху-процентщицу, а потом искал спасения в православной идее, то здесь все наоборот. Вплоть до того, что надо разрушить православный храм. И не какой-нибудь, благо в Москве их много, а именно ставший для русских в последние годы чуть ли не официальным символом веры. И чтобы побольше было жертв! Чтобы случилась народная трагедия! И ФСБ приплести туда же, и МЧС, и прочие аббревиатуры, имеющие для москвичей общественное значение.
По сути роман этот написан — что становится ясно уже в самом конце, — как уголовное дело о (вымышленном) взрыве храма Христа Спасителя. Главы, эсэмески и блоги бесчисленных любовниц героя приводятся здесь как материалы следствия. Жаль, конечно, что в русском переводе утеряна ирония. В оригинале «Идеаль», может быть, вообще звучит как предупреждение, как пророчество. Не случайно в финале, на отдельной странице, автор неожиданно приводит фразу Солженицына — может, слишком громкую, как и все в романе, но процитировать ее хочется: «Если опыт ХХ века не послужит человечеству должным уроком, то в будущем кровавый смерч рискует повториться с новой силой».
Только Солженицын, мне кажется, все-таки имел в виду что-то гораздо большее.
