Я понимаю так, что статья Гайлита — это крик души, осознающей пагубность пути, по которому идет в силу разных обстоятельств наша общность (не будем ее пока никак называть). Но одних эмоций недостаточно, чтобы помочь делу. Так, глядишь, все сведется к «странообразующим общинам и песочницам».
Кто нас заметит на поле геополитики?
Нацменьшинство, община, диаспора — понятия всем известные. Но субъектами геополитического уровня являются только нации и народы. Причем только борющиеся за независимость и коренные.
«Осмысливать свою роль в целом мире» право, конечно, имеет каждый. Но те, кто не добился никакого признания даже в своей национальной песочнице, не имеют никаких шансов заявить о себе на геополитическом (международном) поле. Чтобы их там заметили, они должны, во-первых, как-то идентифицироваться. Причем в системе, известной главным игрокам геополитики. Во-вторых, они должны иметь еще и реальные признаки субъекта геополитики. Опять же в общепринятых понятиях и терминах. Без этого все закончится вопросом: это еще что за чудо-юдо?
Когда мы говорим, что мы просто русские, то тот самый «развитой геополитический мыслящий мир» воспринимает нас как россиян. Ему непонятны наши претензии к Латвии. Если мы говорим, что мы латвийцы, то для «мира» мы становимся латышами. «Мир» опять же не понимает о чем речь, ведь латыши в Латвии имеют все права.
Самым понятным «миру» термином, применительно к «русской диаспоре в Латвии», является, увы, нацменьшинство. «Геополитически мыслящему миру» сразу становится понятно, кто мы и какими правами обладаем. И наше совковое провинциальное мышление, коим так легко нас наделил Гарри, здесь ни при чем. Это их мышление. Того самого «геополитически мыслящего мира», воззрения которого Гарри предлагает принять и нам, не очень, видимо, вникнув в суть дела.
Другое дело, что статус этот действительно не соответствует нашему фактическому положению и к тому же не дает никаких прав нашему сообществу. Все права, оговариваемые Конвенциями для нацменьшинств, не являются коллективными. Они относятся к каждому отдельному человеку, но не к сообществу в целом.
Очень разные русские Латвии
Все мы «просто русские люди», и это правда. Но правда и то, что все мы сильно разные. У нас сильно разное отношение к России, к Латвии и даже к русской культуре. Думаю, что в Латвии есть 4 категории русских.
Первая — коренные жители Латвии. Их предки поселились здесь задолго до того, как образовалось государство Латвия. Их родина Латвия, и никакой «соотечественности» с Россией они не ощущают. Они все граждане по происхождению, меньшинственное самовосприятие для них исторически естественно. Связь с духовной русской культурой у них есть. С достижениями русской материальной культуры ХХ века они себя ассоциируют мало.
Вторая — люди, живущие в Латвии в первом-втором поколениях. Они выросли и воспитались в традициях русской культуры. Они воспринимают все достижения духовной и материальной русской культуры как свои. Для них Россия — родина. Они однозначные ее соотечественники, а многие и граждане. Статус нацменьшинства для них психологически неприемлем. Натурализуются они преимущественно из меркантильных соображений.
Третья — люди, живущие в Латвии в третьем поколении. Их связь с русской культурой сильно ослаблена. Если с духовной ее составляющей связь еще как-то поддерживается школой и телевидением, то к материальной составляющей (наука, промышленность, космос и пр.) они никакой сопричастности не ощущают. Их родина — Латвия. Они стремятся натурализоваться из сопричастности к Латвии. Россию они воспринимают как историческую родину, родину их предков.
Четвертая — это люди, официально причисленные к другим национальностям, но по самоощущению относящие себя к русским. Их отношение к русской духовной культуре и меньшинственному статусу как у второй группы, но в остальном они ближе к первой.
Именно неоднородность русских Латвии, думаю, и есть главная причина отсутствия единства нашей общности. Мы все русские, но все разные.
На эту различность накладывается другие различия — материальные, социальные, классовые, образовательные и т.д. Интересы всех этих групп сильно не совпадают. А объединительной идеи, чего-то, что касалось бы в равной степени всех — нет. Отсюда и такая разобщенность.
Принципиальное отличие всех нас от русских россиян, думаю, в том, что они и потребители русской культуры, и созидатели ее. А мы только потребители.
Нас превращают в маргиналов и люмпенов
С людьми типа Эренбурга, Айтматова, Айвазовского тоже все не так просто. Конечно, это люди русской культуры. Но важно то, к какому народу относили они себя сами. Есть немало людей, внесших большой вклад в русскую культуру, но искренне считающих себя сынами других народов. И в этом нет противоречия. Это люди, обогатившие себя ценностями двух культур.
Но есть и противоположная им группа людей. Это те, кто в процессе развития отошел или был отторгнут от одной культуры и не вошел или не был принят в другую. Их называют маргиналами. Это люди, не ценящие ни одной, ни другой культуры и действующие часто во вред обеим. Чем выше их положение в обществе, тем разрушительнее могут быть последствия их действий и внешне благопристойных идей. Но чем ниже их положение в обществе, тем вернее их путь в люмпены. Этим вообще не дорого ничто. Именно маргиналы и люмпены причастны к тому, что случилось во Франции.
Процесс маргинализации и люмпенизации русских в Латвии идет полным ходом. Главный инструмент этого процесса — разрушение русского образования.
Это не результат безграмотной интеграционной политики властей, как думает Гарри. Это неизбежный продукт целенаправленной ассимиляционной политики властей.
Что же до участия или неучастия в политике, то есть известная шутка: если человек не интересуется политикой, то она рано или поздно заинтересуется им. Жизнь любой страны зависит от ее экономики. Политики могут способствовать ее развитию, а могут препятствовать. Влиять на них могут только политически активные люди.
Права и статус тоже никто на блюдечке не приносит. Это тоже результат организованных политических действий, и лучше чтобы массовых.
Хорошо, что нам достался русский язык. Но…
Наш первый наш индикатор при тестировании других на «свой-чужой» — это, конечно, язык. Но для самоидентификации он все же вторичен. Например, английский родной для англичан, американцев, австралийцев, канадцев и др. Однако все они считают себя разными народами. То же с испанским и португальским в Мексике, Чили, Аргентине и т.д.
Это хорошо, что нам достался такой значимый язык. Он дает нам много больше возможностей в развитии, чем другие языки. Он облегчает наши возможности сближения с другими русскоязычными и просто русскоговорящими людьми, но он не делает нас одним с ними народом.
Теперь об общине. Термин «община» один из тех, что всем понятны, но юридически и научно не определены. Но он наиболее полно отражает ситуацию в Латвии. Община — это «народ в народе», в том смысле, что она, община, в отличие от диаспоры, полностью самодостаточна.
Самодостаточность общины обеспечивается наличием всего, что обеспечивает независимое существование и воспроизводство, — собственный бизнес, система образования, средства массовой информации, учреждения культуры и досуга, наличие специалистов по всем областям жизнедеятельности и т.д.
Думаю, только через понятие общины у нас есть шанс получить статус субъекта права, может быть даже международного. Чего боятся и стараются всячески избежать власть имущие? Двухобщинности! Ибо двухобщинность — это признание реального существования двух равноценных общностей. Но латышская община — это народ в Латвии. Простая логика говорит, что тогда и русская община — это народ в Латвии. А народ — это субъект геополитики. Есть чего бояться латышам!
Мы, безусловно, являемся народом в Латвии. От латышей мы отличаемся тем, что они государствообразующая (титульная) нация, а мы нет. И тем, что они уже консолидированы, а мы в стадии консолидации. Для них идеей консолидации послужила борьба с оккупацией. Что может стать идеей для нас — пока загадка. Будем ли мы в случае консолидации чем-либо, кроме языка, отличаться от латышей — тоже загадка.
Но у нас есть два преимущества. Первое: культура, из которой мы вышли, одна из 10 передовых культур мира. Второе: наш язык дает нам больше возможностей в научно-технической деятельности. Он обеспечивает доступ к огромной информационной базе, уступающей по объему только англоязычной.
