(1918 – 1999)
Многие его стихи стали песнями. Самая известная – «Летела гагара». Сам поэт так объяснял их мелодику: «Распевный склад моих стихотворений является результатом моего крестьянского происхождения». Тряпкин даже выработал особую манеру исполнения стихов – полупения-полуречитатива. Правда, причиной тому могло стать сильное заикание, которым он страдал.
Его называли «последним поэтом русской глубинки». Родился Тряпкин в крестьянской семье в одной из деревень Тверской губернии. Большую часть жизни поэт проживает (с перерывами) в подмосковных селениях, лишь в 1983 году получает московскую квартиру… Еще до войны Тряпкин поступает в Московский историко-архивный институт. Начавшаяся война резко изменила ход жизни. На фронт не взяли по здоровью, и в числе эвакуированных Тряпкин оказался в деревне под Сольвычегодском, где впервые обратился к поэзии. Он признает, что Pусский Север сделал его поэтом. С тех пор в его поэзии господствует деревенский уклад, деревенская мистика. И даже переезд в Москву лишь укрепляет ее.
В 1945 году показывает свои стихи Павлу Антокольскому, который не только одобрил их, но и содействовал публикации в журнале «Октябрь». В марте 47-го его вызывают в Москву на Первое совещание молодых писателей. Во время совещания поэт щеголял по столице в серых валенках, разбухших от весенних луж. И поэтесса Вера Инбер однажды заметила: «Товарищ Тряпкин! Вы же теперь известный поэт. Купите приличный костюмчик и ботиночки». «Это и было, так сказать, моим вхождением в литературу», – вспоминал Николай Иванович.
Он не был чисто крестьянским поэтом, но все пропускал через свое «крестьянское нутро». Не боялся затронуть трагические темы раскулачивания и коллективизации. В 80-90-е годы резко выступал против перестройки и разрушения СССР. Вошел в редколлегию газеты «День», был ее постоянным автором. В 1992 году Тряпкина «заметили» и наградили Государственной премией.
Критик Владимир Бондаренко так определил место Тряпкина в современной русской поэзии: «Николай Иванович Тряпкин всегда был отверженным поэтом. Это его стезя. Его крестная ноша, которую и нес он безропотно до конца дней своих… Он был нашим русским дервишем, понятным всем своими прибаутками, частушками, плясовыми, и в то же время непонятным почти никому в своих магических эзотерических прозрениях… Он не погружался в фольклор, не изучал его, он сам был им…»
Убогие улья, убогий плетень.
А сверху – бессмертно сияющий день.
Горячие горы стоят надо мной,
Студеные воды гремят под ногой.
И вот они тут же, рукою подать –
Сенные копешки, четыре иль пять,
Звенящие пчелы, саманный плетень,
Средь ульев гуляет безрогий олень.
И все тут пропахло парным молоком…
Ах, жить бы да жить в мирозданье таком!
Не надо ни славы, ни слуг, ни дворцов –
Достаточно свежих простых огурцов,
Да жаркие горы чтоб были вокруг,
Да сладостный дождик чтоб падал на луг.
Ходить бы за пчелами. Сесть на пенек.
И думать вот так: благодатный денек!
1981
