(1910 – 1975)
Ольга Берггольц – дочь врача, обрусевшего немца Федора Христофоровича Берггольца. Мать, домохозяйка, была натурой романтической и хотела видеть в Ольге и ее сестре «тургеневских девушек». Но те желали носить кожаные куртки и красные косынки и «мечтали о своем участии в последних и решающих схватках с мировой буржуазией…»
Окончив в 1930 филологический факультет Ленинградского университета, она работала корреспондентом в комсомольской прессе. Писала стихи для детей, о которых одобрительно отзывались Горький, Чуковский и Маршак. Вышла замуж за поэта Бориса Корнилова, расстрелянного в 1938 году (уже после развода). Во втором браке с однокурсником Николаем Молчановым (будущим литературоведом), у Ольги родились две дочери. В жуткие 30-е они обе умерли. Арестованная из-за связи с «врагом народа» Корниловым, беременная, она полгода провела в тюрьме, где после пыток родила мертвого ребенка.
В декабре 1939 года Ольга Берггольц писала в своем дневнике: «Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах… стук шагов по лестнице и то смешанное состояние обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «живи».
Осенью 1941 года Берггольц отказалась эвакуироваться из Ленинграда, над которым смыкалось блокадное кольцо. Зимой1942 года умер от голода ее муж Николай Молчанов… Поэтесса стала «поэтической легендой» осажденного города, ее голос звучал по радио все блокадные дни. Это ее строки высечены на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища: «Никто не забыт и ничто не забыто».
Умерла Ольга Федоровна Берггольц 13 ноября 1975 в Ленинграде. Похоронена на Литераторских мостках Волкова кладбища. Несмотря на прижизненную просьбу писательницы похоронить ее на Пискаревском мемориальном кладбище, «глава» Ленинграда Александр Романов ей в этом отказал.
***
И я не могу иначе…
Лютер
Нет, не из книжек наших скудных,
Подобья нищенской сумы,
Узнаете о том, как трудно,
Как невозможно жили мы.
Как мы любили горько, грубо,
Как обманулись мы любя,
Как на допросах, стиснув зубы,
Мы отрекались от себя.
Как в духоте бессонных камер
И дни, и ночи напролет
Без слез, разбитыми губами
Твердили «Родина», «Народ».
И находили оправданья
Жестокой матери своей,
На бесполезное страданье
Пославшей лучших сыновей
О дни позора и печали!
О, неужели даже мы
Тоски людской не исчерпали
В открытых копях Колымы!
А те, что вырвались случайно,
Осуждены еще страшней.
На малодушное молчанье,
На недоверие друзей.
И молча, только тайно плача,
Зачем-то жили мы опять,
Затем, что не могли иначе
Ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
Трудясь, страшилися тюрьмы,
Но не было людей бесстрашней
И горделивее, чем мы!
1941, май
