На сегодняшней сцене «деревенская проза» Валентина Распутина – зрелище непривычное. Поэтому неудивительно, что зал Русской драмы на спектакль «Последний срок» российского режиссера из Старого Оскола Семена Лосева собрался не полный. Впрочем, народу пришло вполне достаточно, чтобы не смутить русских актеров Даугавпилcского театра, приехавших в Ригу на гастроли. Смущен был скорее зритель.
Спектакль смотрели не столько с интересом, сколько с любопытством. Для молодежи здесь было много неожиданного. На сцене царило давно несвойственное театру запустение. В сочетании с натуралистичной игрой это выглядело странно. Нищета русской деревни воспринималась как потрясающее убожество.
Удивляло это потому, что и русский театр, и кинематограф давно научились вполне корректно передавать дух русской старины, пусть даже это будет советская, забытая богом деревня. Здесь же убогость, как вселенская катастрофа, перла из всех щелей. Как будто постановщику хотелось посильней ткнуть зрителя носом – смотри, дескать, в какой мерзости мы жили при тоталитарном режиме.
И дело тут даже не в деревянных заплатах, мозоливших зрителю глаза, не в избяном сермяжном духе и не в бедняцкой утвари. А в том, что из театральных запасников на сцену вытащили самый что ни есть жалкий хлам. Замызганный и потерявший всякий вид. Картина эта ко всему прочему утопала в льющейся рекой водке. Не хватало только повесить над сценой на растяжке знаменитый у нас слоган про газету, селедку и русскую водку, и был бы полный o’кей.
В зале сидело немало русской молодежи, для которой имя Распутина прозвучало впервые. Хорошее же у нее впечатление осталось о нем после этого спектакля. О самой жизни при тоталитаризме я уж и не говорю.
Сегодня, когда на сцене утверждается постдраматический театр, отвергающий литературный текст как основу спектакля, эта инсценировка повести Распутина воспринималась точно так же, как показываемые иногда по телевидению черно-белые советские кинофильмы полувековой давности. Казалось, спектакль тоже поставлен давным-давно, не менее пятнадцати-двадцати лет назад. Наверное, немало удивился тот, кто успел прочесть в программке, что премьеру «Последнего срока» сыграли, наоборот, совсем недавно – в апреле нынешнего года.
Если этого не знать, можно даже получить известное удовлетворение от постановки как спектакля-ретро. Тем более, что и сам по себе текст Распутина совсем не плох. Да и повесть про умирающую, забытую детьми старушку вполне можно привязать к нашим дням и нашей черствой бездушности в отношении к близким и неблизким людям. Я к тому же на несколько минут закрыл глаза — смотреть на сцене было практически не на что — и подумал, что, например, в качестве радиопостановки «Последний срок» мог бы восприниматься очень даже хорошо. Актеры грамотно говорят текст, и инсценировка написана достаточно увлекательно.
Но для современной сцены этого недостаточно. Мы уже не первое десятилетие живем в совершенно новой эстетической ситуации. В ней доминируют гламур и глянец. К ним можно относиться как угодно, только для искусства не имеет никакого значения, хороша эта глянцевая эстетика или плоха. Такова окружающая нас художественная среда, в которой живет драматический театр. И талант режиссера призван как раз для того, чтобы средствами этой эстетики помочь зрителю наиболее удачно позиционировать себя по отношению к внешней, часто агрессивной среде.
Для театрального режиссера противопоставлять себя сегодня новой театральной эстетике примерно то же самое, что вместо ярких, насыщенных цветом современных кинофильмов снимать черно-белое кино. От того, насколько умело и тонко он настроит, как, например, музыкант настраивает струны музыкального инструмента, весь свой спектакль, зависит, насколько точно мы поймем, что он хочет сказать или чему хочет научить нас. «Последний срок» поставлен наоборот — не в современной эстетике, а так, как играли в театрах «деревенскую литературу» в 70-х годах. Потому он и не потряс зрителя, как мог бы потрясти, а только удивил своей беспомощностью.
