Теперь в Калининград я поехал поступать в университет. Но журналист всегда «на работе»… Личная драма середины 90–х заставила меня несколько лет назад взяться за тему эмигрантов времен развала СССР. А когда появилась Программа РФ по переезду в Россию зарубежных соотечественников, логическим продолжением темы стали переселенцы. Потому что на самом деле это две составные части одного и того же процесса. Который, знаю, многим русским Латвии не нравится. Но с таким же успехом им может «не нравиться» дождь, или ветер… Эта серия публикаций направлена против НЕПОНИМАНИЯ. Как со стороны россиян, так и нас, «русскоязычных латвийцев». И предназначена как для тех, кто психологически готов уехать, так и для тех, кто по–прежнему чувствует Латвию своей единственной Родиной.
Первое ощущение, что не оставляет меня с неделю после возвращения из Калининграда в Ригу, это ощущение безлюдности рижских улиц. И это с учетом того, что Калининград по населению почти наполовину меньше нынешней Риги. Но после изобилия народа, особенно молодежи, на калининградских улицах,— хочется, выйдя на рижские улицы с автовокзала, спросить у первого встречного: «А где все–то ?!.» В Кёниге как–то неуловимо легче, чем в Латвии, входить в контакт с людьми, которых видишь первый раз в жизни. Сравниваю мысленно латвийские и калининградские рок–концерты или народные гуляния: У НАС это просто много людей, или компаний в одном большом месте, ТАМ возникает ощущение, что все эти люди вместе сюда и пришли. Цены в магазинах почти как в Латвии. Хотя пиво, сигареты, сахар, кое–что еще, наполовину дешевле. А вот ассортимент товаров раза в два–три больше. Впрочем, я ведь приехал не для шопинга…
Наша общая беда…
Поселок Северный, полчаса езды от центра Калининграда. Бывший гарнизон российских ВВС. «Здесь даже взлетно–посадочная полоса была всепогодная, с подогревом,— замечает шофер служебной машины, на которой мы едем,— все разбазарили…» У въезда в военный городок застыл в немом полете МИГ–памятник. Странно, что его не украли. Это ведь несколько сот кило цветмета, легко превращаемых в СКВ. Среди буйной травы, на фоне обшарпанных стен — выцветшие стенды со следами Устава, декоративные звезды с облупившейся краской. Такие пейзажи очень любят описывать российские журналисты–либералы. А потом перепечатывать некоторые латвийские «акулы пера».
Хотя семей военных здесь почти не осталось. Многие уже получили по «офицерской ипотеке» квартиры на окраине Калининграда, в новом микрорайоне Сельма. Бомжи и наркоманы, обосновавшиеся колонией на окраине городка, уже повымерли. Квартиры в бывших офицерских «общагах» бойко раскупают пообжившиеся в области беженцы. Среди требующих ремонта зданий выделяются три новеньких оранжевых фасада. Это ГУКО, центр временного размещения переселенцев. Стеклопакеты, на каждом этаже прачечная со стоящими в ряд «стиралками»–автоматами, кухня с электроплитами, две душевые, «М» и «Ж». Телевизоров пока нет, холодильник один на все здание. Но обещают, что и это появится.
— Выдаем все необходимое, от простыней до чайных ложечек,— рассказывает Зоя Николаевна, вахтерша. — Думаю, лучше условий на первое время и быть не может. Только раньше это все надо было делать, когда в 90–е люди бежали из бывших союзных республик. Меня до сих пор мороз по коже пробирает, как то время вспомню. Муж — военный, старший сын — военный, сама в части работаю. Денег не получаем ни копейки. Младший сын в городе учился, хотела его забрать из школы. Нет, мама, сказал, все равно учиться буду. Так до школы и добирался: где «зайцем» доедет, где пешком дойдет. Сколько офицерских семей из–за всего этого рухнуло, сколько народу спилось, даже представить трудно. Бывало, офицеры в голодный обморок падали на построении. Командование для поддержания боеспособности обеспечило летчиков и техников, обслуживающих самолеты, питанием в столовой. Летчикам даже шоколад выдавали. Да, они ходили туда питаться, но первое съедят, а остальное по баночкам, по пакетикам попрячут и несут домой, жене и детям. Ну как он придет домой, наевшись шоколада, а им, голодным, в глаза смотреть будет?..
Я вдруг чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Вспомнил, как встретила новая, калининградская родина Наташу, мою девушку, депортированную из Латвии вместе с родителями, дочь советского офицера. Жалованье отцу платили, но редко. Мать, верно кочевавшая когда–то с ним по гарнизонам, твердила: «Ты не мужчина, мужчины умеют зарабатывать!» Отец–подполковник, военврач, прошедший Афган, начал «квасить». И однажды, допившись до чертиков, открыл на кухне газ и попытался устроить семье коллективное самоубийство.
…Знаешь Наташа, а ведь я тогда думал, что вы сами уехали. Конечно, думал я, наслушавшись песен «атмоды», разве может она, перекати–поле, любить Ригу так, как я, коренной рижанин? Когда ты исчезла, я решил, что ты просто захотела побольше денег. Вот и махнула в Калининград, известный с советских времен не только портом и заводами, но и своей «барахолкой» и фарцовкой. Ведь я, учась в институте и одновременно работая в нескольких местах, не мог тебе тогда ничего «такого» предложить. Вокруг шел тотальный дележ и с зарплатами народ кидали сплошь и рядом. А до этого я не понимал всего того ужаса и отчаяния, которые ты чувствуешь от нахлынувших норм и понятий «браткового капитализма». Как ты изо всех сил стараешься спрятаться от этих отношений взаимного пожирания. Да, я был тебя старше и опытней. Я вырос на нормальных понятиях, книгах и фильмах. И это сыграло с нами злую шутку. Ты ждала от меня поддержки и объяснений. А я не понимал, что тут собственно объяснять?! Я смеялся над этими новыми «нормами». Я не понимал, что тебе, еще почти школьнице, просто не на что опереться в своем жизненном опыте, чтобы мы посмеялись вместе. И чтобы вместе преодолели те годы…
У дверей Alma mater
Исторический экскурс в 90–е, отнюдь не дань ностальгии, или чувству вины. Многие психологические проблемы потенциальных переселенцев родом оттуда. Человек может даже не понимать, что с ним на самом деле происходит.
Я встречаю молодую женщину, приехавшую из Латвии. Назовем ее Ольга. Еще в Риге я договаривался с ней о встрече в Калининграде. Но теперь на интервью Ольга не настроена. «О мертвых либо хорошо, либо ничего»,— говорит она о себе. Одной из причин отъезда Ольга называла то, что она, экономист по образованию, за 10 с лишним лет так и не смогла устроиться по специальности. Поэтому была вынуждена работать поваром, барменом, кем–то еще. Но и в Калининграде она оказалась как экономист невостребована. «Разное законодательство, разные системы налогообложения,— вздыхает она,— вот если бы в рамках Программы была возможность квалификацию повысить. Но такое не предусмотрено…»
Возникает вопрос, а неужели в Риге Ольга не знала, что в России другое законодательство и системы налогообложения? Самое смешное, что вполне могла и не знать… Поступила в вуз Ольга в 92–м, сразу после школы. Хорошо помню, как в те годы взялись уничтожать глубокий академизм доставшейся Латвии в наследство советской высшей школы. Я поступил на журфак в 93–м. Вначале это была занудная, но проверенная годами русская версия факультета журналистики ЛГУ, которую в готовом виде перенял один из новоиспеченных частных вузов. Потом начали вводить пресловутые «бакалавриат и магистратуру». На министерском уровне пошли разговоры, что 4–5 лет учебы в вузе, это «в наше время много», достаточно и трех лет. Из учебных программ начали исчезать «университетские» предметы, а из аудиторий самые матерые профессора. Их место начали занимать странные личности, с манерами то ли братков, то ли американских проповедников. Преподавали они растянутые на весь семестр курсы типа «как написать CV». Через несколько лет у меня возникло стойкое ощущение, что из вуза я угодил в ПТУ. А по ТВ замелькала реклама: «Высшее образование за ДВА года! Все! Вы больше не будете учить ненужных предметов!» И сегодня это не «излишние претензии» Ольги к России, не ее вина, а скорее ее беда. Больше 10 лет она ДУМАЛА, что у нее есть высшее образование. Хотя по российским меркам его у нее ПРОСТО НЕТУ. Ей, под брендом высшей школы, втюхали просто набор практических технологий, применимых «здесь и сейчас». В Латвии середины 90–х. И все, что ей можно посоветовать, это идти учиться по–новой. По российским меркам выпускник латвийской школы отстает в интеллектуальном развитии года на два. А латвийский «бакалавр» — это фактически российский студент–второкурсник.
Я захожу в приемную комиссию Российского университета имени Иммануила Канта. Кроме прочего, с собой у меня академическая справка на полторы страницы, о незаконченном высшем образовании. Однако перевод в российский университет из латвийского, или, скажем, немецкого вуза НЕВОЗМОЖЕН В ПРИНЦИПЕ. Могу поступать только на первый курс, на общих основаниях. Никакой «системы тестов» при поступлении нет, только полноценные письменные экзамены. Хотя потом, возможно, кое–что из моей академической «простыни» мне и перезачтут. Учиться на «заочке» шесть лет. Позже с удивлением узнаю, что изучать придется даже старославянский язык. «Потому что вы в УНИВЕРСИТЕТЕ!» — следует безапелляционный ответ. А пока отправляюсь в «Янтарный сказ», магазин, за учебниками.
(Продолжение в следующем №)
