Любопытная дискуссия прошла на страницах «Литературной газеты». Ее открыл своей статьей историк из Орла Владимир Ермаков. «Нет, не следует гражданину никогда и ни при каких обстоятельствах любить власть», написал он и призвал всех и каждого «выдавливать из себя раба». На статью Ермакова откликнулись другие участники дискуссии, а своего рода итог дебатам на страницах газеты подвел писатель, публицист и литературовед Лев Аннинский. Приводим фрагменты из начальной и завершающей дискуссию статей, предлагая тем самым и читателям Ракурса поразмышлять над поднятыми в ЛГ вопросами.
В нашем отечественном сознании так легко и просто соединяются вещи вроде бы несовместные – монархические иллюзии и мятежные порывы, православные догматы и марксистские догмы, имперские претензии и этнические амбиции… Есть ли в этих столь разнородных вещах что общее?
Есть. Общее в них то, чего в них нет. А именно – ни одна из традиционных идеологий не предусматривает гражданского общества. Из предпосылок русской идеи тщательно вытравливается ересь либерализма. Все вероятные модели новой государственности рассчитаны на один и тот же стандарт человека: человека с маленькой буквы, всецело зависимого от высшей державной власти и собственного значения не имеющего.
К глубокому сожалению, приходится признать: для такого циничного отношения к человеческому достоинству есть реальная опора в национальном менталитете. Так выходило на Руси во все времена, что не закон регулировал ход вещей и жизнь человека, а противоборство права и обычая.
– Тебя как судить, по закону или по совести?
– За что ж по закону-то, барин?! По совести, по сердцу суди…
Лукавил мужик. Знал по опыту, испытал на своей поротой шкуре, что правотой ничего в судах не добьешься, а вот умилением и умалением, глядишь, и разжалобишь супостата. Свободный человек полагается на право и требует справедливости, а зависимый просит милости и уповает на милосердие.
Социальная инфантильность, выработанная таким образом жизни в русском мужике, въелась в гены потомков. Поколение за поколением проживало жизнь не по собственной воле, питая своей безропотностью державную силу и славу. Наши ментальные корни уходят в эту непроглядную толщу. При всех сменах режимов мы оказывались не готовы к свободе. Когда она доставалась нам волею судеб, мы просто не знали, что с ней делать.
«Брошенные»
Человек с маленькой буквы, не имеющий навыков противостояния власти и опыта общественной солидарности, ощущает свободу как богооставленность и социальную брошенность. Я бы назвал это синдромом Фирса. Чеховский герой, второстепенный персонаж «Вишневого сада», лакей в старом помещичьем доме, отмену крепостного права называл не иначе как «несчастье» и вспоминал с неизжитой горечью: «И помню, все рады, а чему рады, и сами не знают. Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь все враздробь, не поймешь ничего». Он отказался выйти на волю и остался холопом по собственному выбору. И служил верой и правдой… пока его не забыли за полной ненадобностью.
В каком-то смысле большая масса нашего народа оказалась заражена синдромом Фирса. Слишком поздно в стране было отменено крепостное право. Социальная революция (февральская 1917 года) была преждевременной: недоношенная демократия не пережила первого же серьезного кризиса власти. Крушение этой системы и конец идеологии прямые потомки Фирса до сих пор рассматривают как несчастье. Выяснилось, что массовый человек не боится потерять свободу – он боится ее обрести (А. и Б. Стругацкие «Вопросы без ответов»).
Что изменила в структуре власти смена политической системы? Всё… и ничего. Прежде всего потому, что в стране не нашлось минимально необходимого количества демократов, которые смогли бы стать закваской гражданского общества. Да и откуда было им взяться? Нас не учили индивидуальной свободе и личному достоинству. Наоборот.
Отработанный социализмом человеческий материал оказался совершенно не подготовлен к жестким требованиям открытого общества, основанного на личной инициативе и социальной ответственности. А для власти, освободившейся от всякой идеологии, принципы рынка оказались удобным обоснованием собственной беспринципности. Зона свободного предпринимательства свелась к узкой полосе между произволом и беспределом, опасно открытой с обеих сторон.
Проходить профилактические проверки
Почему же снова и снова у нас возвращается тенденция к авторитаризму? Возникает подозрение, что не столько власть испытывает общество на верность демократии, сколько наша врожденная сервильность* вводит власть в соблазн самодержавия. Стоит чуть устояться порядку вещей – и сирены истории, захлебываясь от восторга и умиления, уже поют хвалы герою, победившему многоголовую гидру анархии, коррупции и преступности (в то время как у сей зловредной сволочи на месте каждой отрубленной головы вырастают три новые…) и зовут его смело шагнуть дальше… в пучину.
…Нет, не следует гражданину никогда и ни при каких обстоятельствах любить власть. Даже самую прекрасную (если такая бывает). Довольно ей будет нашего уважения. Да и его тоже надо заслужить.
Что добавить к общеизвестным фактам и общим мнениям? Должен признаться, что я не страшусь сильной власти. Я боюсь другого: собственной слабости перед ней. Поэтому всякий естественный порыв к согласию с властью тщательно анализирую на наличие сервильности, по капле выдавливая из себя подлого крепостного мужика и «простого советского человека».
Это, если хотите, профилактическая проверка на синдром Фирса, которую, как мне думается, обязан регулярно проходить каждый порядочный человек.
—————————————————
*Cервильность – раболепие, рабская покорность.
Капля фирсофистики
К завершению дискуссии
Лев АННИНСКИЙ
Ермаков обладает способностью мощного прямого удара, редкостного среди нынешнего хитрописания. Там, где лукаво тасуют: монархистские иллюзии и мятежные порывы, православные догматы и марксистские догмы, имперские претензии и этнические амбиции, – он требует: выбирайте! Или оставайтесь с синдромом Фирса, с неизлечимым страхом свободы, или – выдавливайте из себя этот рабский страх, как Чехов велел, – по капле! Читаю эту проповедь, любуюсь ее крутостью, а сам думаю: это же наше вековое, с чего ты вдруг так взыскался?
…Тут здравомыслящий Борис Руденко (один из авторов, откликнувшийся на статью Ермакова. – Ракурс) объявляет, что даже в самые жуткие сталинские годы он те годы («немного» помнящий) отнюдь не рабствовал и не раболепствовал, а просто жил по законам того времени. Я как эксперт и экспонат (помнящий те годы не «немного», а как следует) подтверждаю: никогда и я себя рабом не чувствовал. Ни в пионерском возрасте, повязывая красный галстук на шею или пряча его в карман в зависимости от того, где происходит дело: в школе или на улице (в школу без галстука не пускают, а на улице урки могут из-за галстука и «мытьем пописать», то есть полоснуть бритвой – от полноты чувств). Ни в комсомоле, куда я вступил с полной верой и где занимался интереснейшими вещами (штудировал книги, выпускал стенгазеты, ездил на сенокос в составе студбригад). Ни в партии, куда я не вступил (хотя звали), потому что не хотел лишней опеки, но в органах печати, контролируемых партией, увлеченно работал. Потому что знал правила игры (шаг вправо, шаг влево считается побегом).
Что мне выдавливать? Рабскую психологию? Да как я ее буду выдавливать, если сроду себя рабом не ощущал?
В самом деле?! Несвободу так-таки и не ощущал в годы, когда ни вправо, ни влево нельзя было шагнуть, не выкрикнув здравицу советской власти, мировой революции и родной партии?
Нет, не ощущал. Потому что знал, где и что выкрикивать. Знал, что между советской властью, мировой революцией и программой родной партии полно щелей. Знал, что люди, подобно мне, все это тоже знают и дышат сквозь эти щели, как через эти соломинки, за которые лучше не хвататься, а дышать можно. Как это делали, лежа в болотах, наши древние предки, пережидая набеги соседних племен (которые тоже – наши предки).
Были люди, свято верившие в коммунизм и прочие химеры? Были. И жили рядом со скептиками, которые в эти химеры не верили, но понимали правила игры (законы выживания). Кто был из них мне ближе: идеалисты или скептики? Ближе – идеалисты. А понятнее – скептики. Потому что я и сам был и тем, и другим. В зависимости от обстоятельств. И от уровня вопроса. То есть если дело заключалось в том, чтобы объегорить цензора, я был и скептиком, и циником (как и цензор, все понимавший). А если дело было в том, что станет «с бойцами или страной», – я верил. Потому что иначе впору было повеситься.
Никакой специальной свободы я не добивался. Слава богу, Пушкин надоумил, а Блок подтвердил, что свобода может быть только тайной.
…Характер народа меняется медленно, со скоростью, напоминающей геологические подвижки. Человека нельзя улучшить. Его можно только на время умиротворить. И эта истина (я привел ее в формулировке Фазиля Искандера) убедительнее (для меня), чем тысячелетние попытки вывести нового Адама, воспитать коммунистического человека и т.п. Не получилось. И не получится.
Никакого светлого будущего не будет. Ни под красным, но под полосатым флагом. Ни под хороводом звездочек, ни под крышкой Торы, Библии, Корана, ни под какой другой идеологической крышей. А будет напряженное и полное страданий продолжение того, что было названо добыванием хлеба насущного в поте лица. И в страхе возмездия. Когда полно страданий и надежд. Из коих рождается великая культура.
Вот эта тяжелая и великая правда чувствуется под изящными выпадами участников дискуссии: чего нам ждать? Кем обернется русский человек при очередном обороте колеса Истории? Покорным исполнителем чужой воли? Находчивым бойцом, сознающим свой жребий? Мятежником, который устроит бунт, бессмысленный и беспощадный?
Фирса, конечно, никак нельзя забыть на этом очередном историческом перекрестке.
А чтобы очередной раз не забыть, позволю себе шуточку в духе софистов. Выдавливание рабства имеет в нашей русской психологии два сценария. Или мы форсим: у советских – собственная гордость, на буржуев смотрим свысока! Или все свое топчем, мусор из избы совком выносим, все сделанное объявляем фарсом.
